Мак  Рейнольдс 
Мак Рейнольдс «Тайный агент. Сборник фантастических повестей и рассказов»

«Мак Рейнольдс «Тайный агент»»: АСТ; Москва; 2002 г.
ISBN 5-17-015313-9
Аннотация

Мак Рейнольдс (Даллас Мак-Корд Рейнольдс) наград не получал, титула Великого мастера фантастики не удостаивался. Зато практически каждое его произведение вызывало поистине бурные скандалы. Зато именно он придумал уникальную ОПП — Организацию Объединенных Планет. Планет с самыми
 невозможными и невероятными политическими, социальными и культурными системами, пребывающих в весьма хрупком равновесии.
Когда же это равновесие нарушается (или грозит нарушиться) — начинается работа тайных агентов ОПП!..
Перед вами — увлекательные детективы далекого будущего.
Вы сомневаетесь?
Прочитайте — и проверьте сами!..

Мак Рейнольдс «Тайный агент. Сборник фантастических повестей и рассказов»

Мак Рейнольдс. Тайный агент (ДРУГОЙ перевод Королев К. М.) 

1 

Войдя в ванную комнату, Рекс Бадер открыл шкафчик с лекарствами, взял с полки пузырек и вытряхнул себе на ладонь две таблетки, маленькую и побольше. Он с отвращением поглядел на последнюю. Теоретически побочных эффектов от нее быть не должно. На деле же стоит только чуть подстегнуть скорость, с которой усваиваются знания, и начинаешь чувствовать себя, как наркоман после хорошей дозы «травки» или как пьяница с похмелья. С другой пилюлей проблем как будто меньше, да и соображается после нее неплохо. Рекс не был фармакологом, но тем не менее знал, что эта вот штучка состоит в отдаленном родстве с мескалином.
Он проглотил обе таблетки, запив их водой из–под крана, вышел из ванной в крошечную, как и вся квартира, спаленку, уселся за стоявший в углу комнаты письменный стол, включил телебустер и надел наушники. Набрав на клавиатуре код, он подключился к центральной информационной системе и передал сигнал, что готов к сегодняшнему уроку испанского языка.
Поначалу дело шло туго. Как обычно, сущей мукой оказалась фонетика. Машина снова и снова поправляла Рекса. Человеку, которому уже за тридцать и который не знает никакого другого языка, кроме английского, не так–то просто совладать с раскатистым «р» или с кастильским пришептыванием.
Но наконец начали действовать пилюли, и Рекс приободрился.
И тут в дверь позвонили.
Рекс бросил взгляд на стенной экран, куда проецировались изображения посетителей. У двери стоял незнакомый мужчина в очень дорогом безупречно сшитом костюме.
Вздохнув, Бадер поднялся из–за стола, снял наушники и пошел открывать. Телебустер он, правда, выключать не стал.
Разглядывая державшего в одной руке портфель незнакомца, Рекс про себя решил, что более состоятельного на вид человека ему встречать еще не доводилось. Одет посетитель был весьма изысканно, и Рекс подивился, откуда он достал этот чудесный серый материал для своего костюма. Наверно, из Англии. Людям среднего достатка вроде него, Бадера, о таком костюме можно только мечтать.
Незнакомец спросил:
— Мистер Рекс Бадер? Меня зовут Темпл Норман.
— Очень рад. Проходите. Чем могу быть полезен?
Рекс провел Нормана в гостиную, указал ему на диван, который по ночам превращался в постель, а сам опустился в кресло.
Темпл Норман поставил себе на колени портфель, открыл его и вынул пачку бумаг. Быстро проглядевших, он кивнул и сказал:
— Ну, конечно же.
Было еще слишком рано, чтобы предлагать гостю выпить. Рекс помялся, откашлялся и, указав рукой на бумаги, спросил:
— Не откажите в любезности, что это такое?
Посетитель поднял голову.
— Ваше досье из Национального банка данных, мистер Бадер.
— Мое досье? А зачем вам мое досье? Вы что, представитель этого самого банка?
Темпл Норман покачал своей красиво остриженной головой.
— Нет. Однако, мистер Бадер, если знать, куда обращаться, из Банка вполне возможно получить досье на любого человека. Правда, это всегда обходится недешево.
— Значит, вам известно, куда в таких случаях следует обращаться?
— Не мне, мистер Бадер, а фирме, которую я представляю.
Рекс перевел дыхание.
— Ну что ж, давайте перейдем к делу. Что вы от меня хотите?
— Быть может, я предложу вам работу. Но сначала, если не возражаете, несколько вопросов.
Норман окинул надменным взглядом комнатку. Рекс Бадер терпеливо ждал.
— Прежде всего позвольте напомнить вам, мистер Бадер, что мы живем в эпоху Должнократии и что основной движущей силой нашего общества является прагматизм. Судя по вашему коэффициенту интеллектуальности и по полученному вами образованию, у вас неплохие способности. Тем не менее, если верить досье, ваш достаток немногим отличается от достатка безработного, живущего на негативный подоходный налог, НПН.
Рекс произнес наставительно:
— Мистер Норман, сегодня, чтобы занять в жизни достойное место, необходимы три момента. Первое — относительно высокий коэффициент интеллектуальности. Второе — приличное образование.
— А третье?
Посетитель слегка нахмурился, словно это было для него загадкой.
Рекс сказал:
— Термин «коэффициент интеллектуальности» или КИ, которым мы так широко пользуемся, не совсем точен. Наши психологи оценивают не общий интеллектуальный уровень личности, ибо это попросту невозможно. Нет, они выясняют, насколько вы способны преуспеть, получив то или иное дополнительное образование. И потому они проверяют ваши речевые способности, вашу ориентацию в пространстве, ваши память, сообразительность, умение считать, реакцию на неожиданность, ловкость рук, способность к инженерному творчеству и к канцелярской работе, эмоциональную зрелость, умение делать выводы, спектр зрения, сексуальные влечения, осязание, слух, вестибулярный аппарат, аккуратность, настойчивость, состояние нервной системы, умение наблюдать. Однако есть еще одно свойство, которое они не могут оценить, но которое необходимо в наше время, чтобы добиться успеха.
Собеседник продолжал хмуро глядеть на него.
— Везение, — пояснил Рекс.
— Понятно. Вы хотите сказать, что удача обошла вас стороной?
— В общем, да. Но я не сдаюсь, мистер Норман. Закончив университет, я поступил в авиашколу, имея намерение стать летчиком.
— Что ж, могу вам посочувствовать.
— Спасибо. Когда подошло время моего выпуска, выяснилось, что все самолеты отныне летают на автопилоте. А работу, которую нельзя доверить роботам, выполняют заслуженные ветераны–профи. Так что мне пришлось переквалифицироваться: я записался на курсы подготовки специалистов для нефтеперерабатывающей промышленности.
— Так–так. И, разумеется, оказались не у дел, когда перешли на использование ядерной энергии?
— Совершенно верно. Прогресс во второй раз перехитрил меня. Но я решил, что больше не позволю себя дурачить, и выбрал такое поле деятельности, где прогрессом и не пахнет. Видите ли, я большой поклонник детективных романов — с тех самых пор, когда впервые прочитал Яна Флеминга и Джона Д.Макдоналда. А уж если речь идет о борьбе с международной мафией, то тут меня от книги за уши не оттащить. Короче говоря, я прошел соответствующее обучение, получил лицензию частного детектива и занимаюсь этой работой по сей день.
— Сидя на негативном подоходном налоге?
— Да.
— Почему?
— Почему? Ну кому сегодня нужен частный детектив? После введения универсальной кредитной карточки и псевдодоллара, когда при расчетах уже не требуется ни наличных, ни чековой книжки, девяносто пять из каждой сотни моих коллег лишились своего куска хлеба. Преступления в его первозданном виде ныне просто не существует. Даже количество разводов резко сократилось: ведь семьями теперь обзаводятся очень и очень немногие, так что какие уж тут разводы.
— Понимаю. И вас в конце концов уволили.
— Нет–нет, что вы! Мое место по–прежнему за мной. Просто я еще — как бы это поточнее выразиться? — учусь для собственного удовольствия.
Гость перевернул страницу в лежащем у него на коленях досье.
— Да, я вижу. Среди всего прочего — испанский язык. А почему именно он?
Рекс нетерпеливо пожал плечами:
— Потому что, хотя в Штатах самолетами управляют роботы, в менее развитых странах, особенно в Южной Америке, наши фирмы еще пользуются услугами людей.
— Значит, вы не возражали бы против работы за рубежом?
— Я не возражал бы против работы где угодно.
— А как насчет Советского Комплекса, мистер Бадер?
Рекс ошеломленно воззрился на посетителя.
Безупречный мистер Норман деликатно кашлянул в кулак и позволил себе улыбнуться.
— Но об этом после. Скажите мне, пожалуйста, верно ли, что у вас нет политических симпатий?
— Я бросил интересоваться политикой уже давно: когда понял, что между основными партиями нет никакой разницы. А закон о выборах составлен так хитро, что соперника у них появиться просто не может.
— Хм–хм. Холост. Близких родственников не имеет. Алкоголь употребляет в разумных пределах.
— Послушайте, что все это значит?
Мистер Норман проигнорировал вопрос. Покопавшись немного в бумагах, он спросил сам:
— Мистер Бадер, ваше мнение о должнократии как о социально–экономической системе?
— Не знаю. Какое тут может быть мнение? Альтернативы ей я себе вообразить не могу. Что же касается меня лично, то я не отказался бы занять в ее рядах местечко потеплее.
Внезапно Норман резким движением сунул папку с бумагами обратно в портфель, нажал кнопку, запиравшую замочек автоматической молнии, и поднялся.
— Ну что ж, поехали.
— Позвольте узнать, куда и зачем? — поинтересовался Рекс.
— Нет.
Рекс Бадер развел руками:
— Ну, раз так… Подождите, я только надену пиджак. Кстати сказать, вы учтите: у меня почасовая оплата.
— Если только вы нам подойдете, мистер Бадер, вам выплатят такую сумму, о которой вам не приходилось даже и мечтать. А если не подойдете, вам заплатят столько, сколько вы обычно получаете за день работы, — по крайней мере не меньше.
— Уж больно ты гладко стелешь, приятель, — пробормотал Рекс себе под нос, роясь в шкафу в поисках пиджака.
Когда они вошли в лифт, Рекс повернулся к своему спутнику.
— Какой уровень? — спросил он.
— Уличный, — отозвался Норман. — Там нас ждет моя машина.
Его машина, тоже мне, подумал Рекс, мысленно пожимая плечами, и сказал в микрофон на стенке лифта:
— Уличный уровень.
— Уличный уровень, — повторил механический голос. Кабина плавно пошла вверх.
Оказавшись на улице, Темпл Норман задрал голову и поглядел на две стодесятиэтажные, облицованные алюминиевыми панелями башни жилого небоскреба.
— Скажите, пожалуйста, мистер Бадер, почему вы решили обосноваться на восьмом подземном уровне? Мне кажется, что жить над поверхностью гораздо приятнее. По–моему, в здании таких размеров должно быть никак не меньше двух тысяч самых разных квартир. Неужели не нашлось ничего подходящего?
— К сожалению, — сухо ответил Рекс, — апартаменты, которые я занимаю, — одни из самых дешевых. Да, моя квартира расположена на служебном уровне, там, где супермаркет, гаражи и театры. Зато и плачу я за нее примерно вполовину меньше, чем платил бы за любую из квартир на верхних десяти уровнях. Сидя на НПН, поневоле начинаешь следить за своими псевдодолларами.
— Понятно, — сказал Норман, в голосе слышались покровительственные нотки. — Вот мы и пришли.
Рекс Бадер испытал двойное потрясение. Мало того что электропаровой лимузин, к которому они направлялись, принадлежал Норману — за рулем автомобиля сидел шофер! Городским жителям, среди которых Рекс не был исключением, редко доводилось видеть частную машину. А что касается шофера, так это вообще была неслыханная роскошь.
Одетый в форму водитель при их приближении выбрался наружу и теперь стоял возле машины, услужливо придерживая раскрытую дверцу. Когда пассажиры уселись, он быстро занял свое место впереди.
— Возвращаемся в контору, Мартин, — сказал ему Темпл Норман.
— Хорошо, сэр. — Лимузин мягко тронулся.
— Ближайший выезд на шоссе через полкилометра, — произнес Рекс, обращаясь к шоферу.
— Да, сэр, — отозвался тот не без снисходительности в тоне. — Я знаю.
И почему это, спросил себя Рекс, слуги очень богатых людей так легко перенимают манеры своих хозяев?
Повернувшись к Темплу Норману, он проговорил, чтобы не сидеть молча:
— Я полагал, что закон запрещает въезд в псевдогород на частном автомобиле.
Дорога, по которой они ехали, вела через парк со множеством самых разных игровых площадок.
— Вы правы, мистер Бадер, но, если знаешь, куда обратиться, законом можно пренебречь. Правда, это удовольствие не из дешевых.
— Я начинаю подозревать, что вам во всех случаях досконально известно, куда следует обращаться, — заметил Рекс сухо.
Машина остановилась у диспетчерского поста перед выездом на сверхскоростное шоссе. Водитель набрал на панели управления код того места, куда им нужно было попасть, а потом откинулся на спинку кресла. В том, как он сложил руки на коленях, Рексу почудилась армейская привычка. Работенка у него та еще, подумал он кисло.
Вделанные в асфальт шоссе контрольные устройства взяли на себя управление автомобилем, и через несколько минут лимузин уже набрал скорость триста километров в час.
Около получаса скоростной езды прошло в полном молчании. Затем автомобиль потихоньку стал притормаживать.
— Но почему именно я? — вдруг спросил Рекс.
— Простите?
— По всей видимости, для этой вашей таинственной работы вы могли выбрать кого угодно. Почему вы остановились на мне?
— Мы сообщили свои требования компьютерам, мистер Бадер. Они выбрали вас. Вас и кое–кого еще. Но вы нам как будто подходите, поэтому о других пока речи нет.
Лимузин плавно съехал с главного шоссе на боковое ответвление, а затем, через три или четыре километра, свернул на совсем уж узенькую дорожку. Еще немного — и остановка у поста диспетчера.
Мартин взял управление на себя, и они двинулись дальше, теперь уже под землей.
Дорога, очевидно, была частной. Очень скоро автомобиль остановился у подъезда громадного, видно, чертовски дорого обошедшегося заказчику здания недавней постройки. Привратник, сверкавший эполетами что твой болгарский адмирал, распахнул дверцу лимузина и гаркнул:
— Добро пожаловать, мистер Норман!
Темпл Норман кивнул ему с отсутствующим видом и решительным шагом направился к входу. Поблизости никого не было видно. У Бадера сложилось впечатление, что это здание, несмотря на всю свою грандиозность, находится в частном владении.
Лифтов оказалось всего лишь два. Следом за своим спутником Рекс вошел в один из них.
— Особняк, — сказал Норман в микрофон.
— Особняк, — повторил робот. — Слушаюсь, сэр.
Со все нарастающей скоростью кабина двинулась вверх. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем ее движение замедлилось. Наконец она остановилась.
Рекс прокашлялся.
— Высокое, должно быть, зданьице.
— Да.
Выйдя из лифта, они очутились в холле, вся обстановка которого не оставляла сомнений в том, что за ним начинаются жилые апартаменты. Но людей по–прежнему не было видно.
— Сюда, — произнес Темпл Норман. Потом искоса поглядел на Рекса.
— Вы ведь детектив, мистер Бадер. Удалось ли вам что–нибудь выяснить?
— Да. Вы не хозяин. Вы секретарь или что–то вроде этого. А к хозяину мы сейчас направляемся. Причем идем кружным путем, чтобы меня никто не видел.
— Замечательно. А как по–вашему, кто этот хозяин?
— По всей видимости, один из самых богатых людей в Соединенных Штатах.
— Нет, — улыбнулся Темпл Норман. — Не угадали, мистер Бадер.
Они подошли к массивной двери. Спутник Рекса встал перед экраном и произнес вполголоса какую–то фразу. Дверь отворилась.
Переступив порог. Рекс Бадер оказался в обставленной с немалым вкусом комнате.
Никакой показной роскоши, и все удобства, о которых только может мечтать человек средних лет. Большая, но не слишком. Из окон открывается захватывающий вид на лес, реку и далекие горы. Мебель используется не для декора, как это часто теперь случается, а по своему прямому назначению. Картины на стенах — отнюдь не современная реалистически–абстрактная мазня. Рексу даже показалось, что одна из них принадлежит кисти Дега и не очень–то смахивает на копию. Кроме того, в комнате было несколько шкафов с книгами, давно уже ставшими анахронизмом в эпоху компьютерных библиотек.
Рекс не заметил ни телеэкрана, ни переговорного устройства. Не было в помещении и товароприемника, в который попадали бы купленные в супермаркете вещи и продукты. В этой комнате властвовал вчерашний день.
Человек, сидевший в обитом кожей кресле, отложил в сторону книгу, которую читал, и поднялся навстречу гостям. На вид ему было лет пятьдесят пять, и для своего возраста он выглядел просто великолепно. Телосложением он ничуть не уступал Бадеру, а Рекс как–никак имел два метра росту и весил восемьдесят килограммов. Волосы его были густыми и черными как смоль, и только на висках чуть пробивалась седина. Несмотря на проступавшую в движениях и в выражении лица властность, он с первого же взгляда вызывал расположение к себе. Иными словами, он был из тех людей, на которых приятно посмотреть.
Одет он был в поношенный спортивный костюм и туфли для гольфа. Легко ступая по полу, он приблизился к вошедшим и протянул руку.
— Значит, вы и есть мистер Рекс Бадер?
Рекс несильно пожал его ладонь.
— Моя фамилия Уэстли, мистер Бадер. Больше вам знать пока не следует. Темпл, будьте добры, налейте нам чего–нибудь. Садитесь, мистер Бадер.
— Что вы будете пить? — обратился Темпл Норман к Рексу.
Рекс опустился в кресло, стоящее напротив того, в котором сидел Уэстли, и сказал:
— Я бы не отказался от виски. Со льдом.
— Эрзац–виски или настоящий «Скотч»? — продолжал расспросы Норман.
— Если можно, эрзац–виски. Мне нравится его вкус.
На лице Темпла Нормана появилась презрительная усмешка. Подойдя к занимавшему целый угол комнаты старомодному бару, он обернулся к Уэстли:
— Сэр?
— Я согласен с мистером Бадером: эрзац–виски не так уж и плох, — сказал тот мягко. — В наших лабораториях мы доводим напитки до такой кондиции, о какой шотландцы не могли и мечтать. И потом, обычно те, кто пьет настоящие вина, тем самым подчеркивает свое социальное положение. А я в этом не нуждаюсь.
Норман кашлянул и достал из бара бутылку и стаканы:
— Конечно, сэр. Совершенно согласен с вами.
Уэстли снова сел в свое кресло и поглядел на Рекса.
— Мистер Бадер, — сказал он, — как вы относитесь к идее всемирного правительства?
Рекс никак не ждал подобного вопроса, но надо было как–то отвечать:
— По–моему, идея прекрасная, но вряд ли я доживу до ее осуществления.
— Вы ошибаетесь, мой дорогой Бадер. Это правительство уже существует, по крайней мере в зародыше.
— А, вы имеете в виду Организацию Воссоединенных Наций?
Уэстли отрицательно помахал пальцем.
— Вовсе нет. Ни Лига Наций, ни ООН, ни ее преемница ОВН не имели возможности стать настоящим всемирным правительством. Из организации, в которую входят суверенные государства, создать подобное правительство никогда не удастся.
Рекс непонимающе уставился на него.
Темпл Норман принес им стаканы с виски и сел в кресло у стены.
Уэстли снова заговорил; голос его был очень серьезен:
— Разразись сейчас мало–мальски опасный кризис, и любой из членов Организации Воссоединенных Наций будет действовать сам по себе, будет защищать только свои собственные интересы. Мы можем это утверждать потому, что примеры у нас перед глазами. Всякий, кто хоть краем уха слышал об Азиатской войне, скажет, что ее участникам было наплевать на международный порядок — они решали свои собственные задачи. Национальное государство по самой своей природе не могло и не может действовать иначе. Именно поэтому идея всемирной федерации с национальными государствами в качестве членов не выдерживает никакой критики.
Рекс пригубил свое виски и нашел его вкус восхитительным. Поставив стакан на маленький столик по правую руку от себя, он сказал:
— Прошу прощения, я кажется, что–то прослушал. Вы говорили о всемирном правительстве?
Уэстли кивнул, сделал глоток и тоже отставил стакан в сторону.
— Современное национальное государство вовсе не такой древний общественный институт, как полагают многие, — сказал он. — Кто возводит его появление ко времени Реформации, кто — к Великой французской революции, сокрушившей европейский феодализм. Первоначальными задачами национального государства были защита своих граждан от нападения извне и поддержание порядка внутри. Упор на защиту от внешней агрессии в значительной мере определил характер современного национального государства, мистер Бадер. Национализм и все, что ему сопутствует, требует абсолютной суверенности. Страх оказаться завоеванным — вот что обусловливает политику всех без исключения национальных государств.
Различные договоры, союзы, взаимные пакты о ненападении, конференции по разоружению, мирные конгрессы и прочее ни к чему не привели. Как общественный институт национальное государство имеет кровавую историю; причем если не вмешаться, то кровь не перестанет литься никогда. Полностью суверенное государство, каким его видел Томас Гоббс, — карающее за посягательство на свои права, локализованное на определенной территории, окруженное столь же суверенными врагами, лелеющее такие же амбиции, так же или даже лучше их вооруженное — такое государство может только воевать или готовиться к войне. Система национальных государств по самой сути нестабильна, и вероятность начала войны постоянно велика. Нынешнее основанное на страхе перед ядерным оружием равновесие отнюдь не опровергает этого факта.
Рекс вежливо сказал:
— Я знаком кое с какими работами Фрэнка Танненбаума, мистер Уэстли.
Брови хозяина комнаты изумленно поползли вверх. Он поглядел на Темпла Нормана:
— Нам как будто повезло, а, Темпл?
Секретарь кивнул.
— Вы, конечно, помните, сэр, из досье этого человека, что он сын известного политэконома профессора Бадера. Мы смело можем предположить, что не все уроки отца прошли для него даром.
Уэстли перевел взгляд на Бадера.
— Ну что ж, вы правильно определили источник информации, которой я с вами только что поделился. Это упрощает дело. Достаточно будет сказать, что в теперешней ситуации, когда национальное государство, великое или малое, уже не может защитить своих граждан от угрозы уничтожения, когда идея политического национализма оказалась развенчанной в пух и прах, мы не вправе рассчитывать, что существующие общественные институты уберегут мир от катастрофы. Здесь бессильны даже великие державы, которые уповают на возможность нанесения ответного удара, такого, что он сведет на нет все преимущество напавшей стороны. Эта их вера основана на том самом страхе, о котором я уже говорил, и на убеждении, будто на пусковых кнопках ракет лежат руки проверенных и уравновешенных людей, а не каких–нибудь неврастеников. Эта вера не может служить гарантией постоянного мира в силу своей наивности: Такой гарантией может стать только организация, безразличная к вопросам национальной безопасности.
Рекс Бадер потянулся за своим стаканом, с несчастным видом отпил из него и сказал:
— И что же это такое? По правде сказать, сэр, вы что–то все ходите вокруг да около.
— Транснациональная организация, мистер Бадер.
Рекс подумал над этими словами.
— Нечто вроде Международного Красного Креста, различных церквей типа римской католической, православной, иудейской, мусульманской и всяких разных научных обществ?
Уэстли покачал головой.
— Близко, но не то. Я имел в виду транскоры.
Рекс озадаченно нахмурился.
— Транснациональные или, если вам угодно, интернациональные корпорации. Они наднациональны по самой своей сути, по целям и задачам. Их директора и управляющие решают задачи мирового масштаба, а их служащие рассматривают национальное государство только как помеху в работе. Транскору безразлично, кто им владеет, ибо владение осуществляется только на бумаге, и потому такая корпорация может принадлежать хоть всему населению планеты. Национальная принадлежность не имеет значения ни для управляющего, ни для служащего, ни для рабочего. Транскору нет дела до национальных интересов, границ, культуры или региональных идиосинкразий, если только они не мешают работе.
Возьмем, к примеру, международную авиакомпанию или международную компанию средств связи. Для них не существует национальных границ и проблем национальной безопасности. Их служащие выполняют свое дело там, где им прикажут, — в Аргентине, Австралии, Андорре или на Аляске. Людей они набирают повсюду. То, что для национального государства вопросы первостепенной важности — безопасность, национальные интересы, налоги, пошлины, боязнь внешней агрессии, нарушение границ, — для наших международных компаний лишь досадная помеха, да и то — в худшем случае. То же самое можно сказать о международных банках и о различных коммерческих или добывающих компаниях, таких, как «Шелл», «Стэндард Ойл», «Юнилевер», «Филипс Лэмп» и другие.
— С каждым годом в разряд транскоров переходит все больше и больше фирм, — встрял в разговор Темпл Норман. — «Ай–Би–Эм», «Форд», «Дженерал моторс», «Вулворт» и так далее. Это уже не американские фирмы, они интернациональны во всех отношениях.
— Верно, — кивнул Уэстли, но видно было, что он чем–то недоволен.
— О'кей, — тихо сказал Рекс Бадер. — Пока понятно. Что дальше?
Уэстли пригубил виски.
— Транскоры не зависят от государств, в пределах территории которых расположены. Они разыскивают для себя капиталы, сырье и людей по всему свету. Они приносят прибыль странам, в которых находятся, но не подчиняются их законам. Они будут продолжать свою деятельность даже в том случае, если государственное устройство изменится коренным образом в результате революции, аннексии, поражения в войне и тому подобного.
Скажем, Международная корпорация средств связи будет существовать и через двадцать лет, какие бы изменения к тому времени ни произошли на политической карте мира — ибо она им неподвластна. Транскоры тоже суверенны — в своем роде, конечно. И национальные государства постепенно становятся зависимыми от них, особенно слаборазвитые. Зависимыми буквально во всем. Чтобы развивать промышленность, они берут кредиты в международных банках, обращаются к международным авиакомпаниям и корпорациям средств связи, продают интернациональным фирмам права на добычу нефти и минералов.
Увеличивается скорость передачи информации, развивается техника, растет число наук. Мы живем сегодня в индустриализованном мире, которым правят транскоры. Мы скоро достигнем того момента, когда все люди без исключения будут работать на тот или иной транскор, будут верно служить этим наднациональным компаниям, забыв о своей национальной принадлежности.
— О'кей, — снова сказал Рекс. — Но какое отношение это все имеет к идее всемирного правительства?
Задавая свой вопрос, он уже приблизительно знал ответ.
— Мы стремимся создать новый международный порядок, в основании его лежит не государство с его отжившей свое концепцией национальной безопасности, а транснациональные корпорации, объединяющие людей по всему свету. В этом новом мире можно будет забыть про безопасность; национальное государство станет заниматься лишь урегулированием внутренних конфликтов. Транскоры с каждым днем становятся все сильнее, мистер Бадер. Заметьте, они не угрожают, не воюют — они работают!
Рекс поставил на столик пустой стакан. Он перевел взгляд с Уэстли на его секретаря, потом обратно.
— Что ж, — сказал он, — мне так кажется, пришло время задать главный вопрос. Во что вы намереваетесь втянуть меня?
Уэстли кивнул.
— Я ждал, что вы спросите. Дело в том, мой дорогой Бадер, что есть люди, которые по тем или иным причинам стремятся не допустить обрисованного мной развития событий. Нам же, если мы хотим создать всемирное правительство на основе транскоров, необходимо собрать воедино все свои силы. Все!
Рекс поглядел на Темпла Нормана:
— Так вот почему вы спрашивали меня, не откажусь ли я работать в Советском комплексе!
Уэстли насмешливо посмотрел на своего подчиненного. Темпл Норман покраснел.
— Темпл немного опередил события, — сказал Уэстли. — А вообще, мистер Бадер, мы хотели, чтобы вы помогли нам связаться с нашими коллегами за, как его называли раньше, Железным занавесом.

2 

Рекс недоуменно уставился на него:
— Мне кажется, что правительство Советского комплекса вовсе не заинтересовано в создании наднациональной организации, опирающейся на международные корпорации.
— Вне всякого сомнения, в правительстве Советского комплекса найдутся люди, которым эта идея придется не по нраву, — отозвался Уэстли. — Еще виски, мистер Бадер?
— Нет, спасибо, — сказал Рекс угрюмо. — Скажите мне, а в американском правительстве такие люди есть?
— Да, конечно.
— Послушайте, — продолжал напирать Рекс, — а можете вы назвать хоть одно правительство хотя бы одной страны, которое поддерживало бы ваш проект?
— Пользующиеся известностью граждане малых государств, которые превратятся в пешек в случае ядерного конфликта, всеми средствами стараются изыскать способ изменить нынешнее положение дел на международной арене.
— В этом я не сомневаюсь, но вы не ответили на мой вопрос. — Рекс поднялся и глубоко вдохнул. — Спасибо за предложение, но… Я частный детектив, и мне иногда приходится рисковать своей шкурой. Но играть в кошки–мышки с Советами, правительством Штатов и всеми другими правительствами, сколько их ни есть на свете, я не собираюсь.
— Вы даже не спросили, какое вам причитается вознаграждение, — мягко упрекнул Уэстли. — Насколько мне известно, вы ведь сейчас живете на НПН?
— Я не хочу этого знать, — мрачно ответил Рекс, — потому что опасаюсь перерешить. Спасибо за виски. Объясните кто–нибудь, как мне выбраться отсюда.
— Струсили, да? — вдруг воскликнул Темпл Норман.
Рекс смерил его взглядом и фыркнул:
— А почему бы вам не попробовать самому?
Безупречный Темпл Норман замялся:
— Я… у меня нет достаточной квалификации.
— У меня тоже, — отрубил Рекс. — Не знаю, что вы там раскопали в моем досье, но только не уверяйте меня, будто в нем написано, что мне по силам в одиночку справиться со всеми правительствами на свете.
Уэстли вздохнул и тоже встал. Сохраняя все тот же добродушный вид, он сказал:
— Мистер Бадер, я прошу вас подумать над услышанным. Учитывая вашу нерешительность, я пока воздержусь от дальнейших разъяснений. Но должен вам сказать, что мы не собирались забросить вас, не приняв предварительно необходимых мер безопасности. Кстати, подтверждение тому, что я здесь сегодня говорил, вы найдете, проверив свой кредитный счет.
— У меня его нет, — сказал Рекс. — Вернее, есть, но это не счет, а не пойми что. Решение же свое я вряд ли изменю.
— Я вызову машину, которая отвезет вас… хм… домой, мистер Бадер, — сказал Темпл Норман.
Рекс кинул на него убийственный взгляд.
— Лучше уж иметь такой дом, чем валяться в канаве где–нибудь на Украине, — прорычал он.
Пару дней он не мог думать ни о чем другом. Это предложение было единственно приемлемым из всех, что Рекс получил за время работы частным детективом. Оно давало ему шанс выбиться в люди и даже стать должнократом. Ведь наверняка последуют и другие, не менее выгодные. Что там говорил этот Темпл Норман? «Вам выплатят такую, сумму, о которой вы даже и не мечтали». Откуда ему знать, о чем мечтает Рекс Бадер?!
Его слегка удивляло то, что с ним больше не пытаются связаться. Правда, он все равно дал бы тот же самый ответ. При одной только мысли об игре в кошки–мышки с советской контрразведкой его прошибал холодный пот. Черт побери, он ведь не знает ни единого слова по–русски! И почему только компьютеры выбрали именно его?
Рекс совершенно забросил испанский и другие занятия — не помогали никакие таблетки.
На второй день, окончательно запутавшись, он поднялся на уличный уровень и направился на прогулку в парк, окружавший жилой небоскреб. Что ж за несчастный он человек! Насколько было бы приятнее, если бы вместо Уэстли и Нормана его осаждали какие–нибудь любящие родители со слезными просьбами найти сбежавшую из дома дочь!
Бадер хмыкнул. Теперь, когда в карманный видеофон встроена личная кредитная карточка владельца, всякие беглянки повывелись. Полиция с помощью компьютеров немедленно определяет местонахождение любого видеофона с точностью до нескольких квадратных ярдов. Можно, конечно, выбросить аппарат, но без него, без кредитной карточки и личного номера сейчас просто не проживешь. Не купишь даже леденца и не войдешь в подземку, не говоря уже о том, чтобы перекусить в кафе–автомате или снять номер в отеле.
Рекс медленно шагал по аллее. Народу в парке в этот час было немного — лишь на игровых площадках с воплями бесились ребятишки. И чего им не сидится дома, раздраженно подумал Бадер, сворачивая на другую дорожку.
Внезапно Рекс обнаружил, что он не один. Его сопровождали двое мужчин, причем он ничего не мог сказать относительно того, откуда они появились и давно, ли идут за ним.
Одеты они были не менее роскошно, чем Темпл Норман, но, пожалуй, не так изысканно. В манерах их проскальзывала этакая вульгарность. Обоим под тридцать. Коренастые, крепко сбитые. Каждый тяжелее Рекса килограммов на десять.
Тот, что шел справа, приятельским тоном произнес:
— Привет, Рекс.
Бадер поочередно оглядел их.
— О'кей, — сказал он, — как меня зовут, вы знаете. Пойдем дальше.
Тот, что шел слева, сказал бесцветным голосом:
— Я Гарри, а это Луис.
— О'кей. И что же нужно Гарри с Луисом?
— Присядем? — предложил Луис.
На обочине дорожки стояла металлическая скамейка из тех, что обычно устанавливаются в парках.
— Зачем? — спросил Рекс.
— Хватит болтать, — сказал Луис. — Нам так захотелось, понятно?
— О'кей, — еще раз повторил Рекс. Он уселся на скамейку и скрестил ноги. — Я вас внимательно слушаю.
Мужчина, назвавшийся Гарри, вытащил из внутреннего кармана пиджака видеофон, включил его и пробубнил что–то в микрофон. Потом убрал аппарат в кожаный, похожий на портсигар футляр и сунул его обратно в карман.
— Ну, так в чем же дело, джентльмены? — спросил Рекс.
— Понятия не имею, — осклабился Луис. — Жди.
— Чего?
— Увидишь.
Рекс привстал было со скамейки.
Не повышая голоса, Гарри бросил одно–единственное слово:
— Сядь.
— Но послушайте…
В этот момент у скамейки мягко остановился электропаровой лимузин. Во второй раз за эту неделю Рекс Бадер увидел частный автомобиль с шофером за рулем, проникший в нарушение закона на улицы псевдогорода.
Луис вскочил, подбежал к машине и распахнул заднюю дверцу. Поднимаясь со скамейки вслед за Гарри, Рекс почувствовал, как у него отвисает челюсть.
С девушкой — вернее с женщиной, — которая выпорхнула из автомобиля, ни в какое сравнение не шли самые привлекательные секс–звезды телеэкрана. На нее смело можно было заключать наирискованнейшие пари на любом конкурсе красоты.
Рекс стоял как вкопанный. Женщина подошла к нему и протянула для пожатия руку в перчатке. Лицо ее кривила едва заметная усмешка.
— Прошу простить за несколько насильственное приглашение, мистер Бадер, — сказала она.
Высокая, чуть–чуть, пожалуй, даже слишком. Лицо смуглое, словно у француженки или испанки. Иссиня–черные волосы и, как ни странно, почти полное отсутствие косметики. Простое платье — несомненно, авторской работы — наверняка куплено в одном из самых шикарных магазинов Рима, Копенгагена или Будапешта. Шею обвивает резное египетское ожерелье, которое не постеснялась бы надеть и сама Нефертити из Восемнадцатой Династии. Причем у Рекса сложилось впечатление, что это вовсе не копия.
Набрав воздуха, он запинаясь произнес:
— Вы имеете в виду Гарри с Луисом? Они были просто очаровательны.
Лимузин отъехал.
Женщина поглядела на Гарри с Луисом. Гарри сказал:
— Слушаюсь, мисс Анастасис.
Охранники уселись на соседнюю скамейку. Они теперь ничего не слышали, но зато прекрасно все видели.
Рекс продолжал стоять на том же месте, слегка сжимая в своей ладони изящную женскую ручку.
— Меня зовут София Анастасис, — сказала женщина.
— Мое имя вы как будто уже знаете, — отозвался он, неохотно отпуская ее руку.
— Давайте сядем, мистер Бадер.
Они сели. Довольно долго женщина молча рассматривала его.
— Глядя на вас, не скажешь, что вы принадлежите к числу рыцарей плаща и кинжала, — наконец проговорила она. — Слишком уж добродушное у вас лицо.
— Зато помогает в работе, — сказал он. — Человека с таким лицом мало кто опасается.
Некий внутренний голос подсказывал Рексу, что все это не просто так, что ему собираются предложить работу. Он уже заранее согласился на все условия — ради прелестной мисс Анастасис.
Его собеседница, очевидно, решилась.
— Я представляю фирму «Международное производство всякой всячины, Инкорпорейтед», мистер Бадер, — сказала она.
— К вашим услугам.
Рекс смутно припомнил, что эта корпорация входит в двадцатку ведущих компаний страны. Если только память его не подводит, фирма вкладывает деньги в международные курорты, рестораны, гостиницы, ночные клубы. Ей практически полностью принадлежат несколько самых фешенебельных курортов вроде Нуэво Лас–Вегас.
— Судя по вашему досье, мистер Бадер, вы обладаете определенными познаниями в экономике. Ваш знаменитый отец, профессор…
— Мое досье? — перебил Рекс. — Только, ради Бога, не говорите, что знаете, куда обращаться, и потому смогли заглянуть в мое досье!
Женщина, не потрудившись ответить, изменила тему разговора.
— Мистер Бадер, вам знакома история возникновения должнократии?
— Довольно смутно. Обучаясь в университете, я прослушал несколько курсов по социоэкономике. Кроме того, естественно, я прочел все книги, написанные моим отцом. Правда, не могу сказать, чтобы это меня особенно заинтересовало. Я не из книжных червей.
Она оценивающе оглядела его и усмехнулась.
— Да, тут я с вами согласна. Однако давайте все же освежим вашу память.
— Существующую на данный момент в нашем обществе социально–экономическую систему мы называем должнократической, но на самом деле она является ничем иным, как продолжением капитализма, именовавшегося некогда «свободным предпринимательством». Правда, от свободы уже давным–давно ничего не осталось, — прибавила она сухо. — При капитализме средства производства, распределения, транспортировки, связи в большинстве своем принадлежат частным лицам. Эти же лица получают — по крайней мере получали прежде — всю прибыль. Для сохранения порядка и обеспечения развития общества с самого начала было необходимо отчислять определенный процент с прибылей на нужды государства, на содержание полиции и судов, на армию и тому подобное. Процент этот отчислялся в форме налогов и с течением времени все возрастал, особенно с тех пор, как был введен НПН.
— Мисс Анастасис, не надо считать меня полным профаном.
Она оставила его реплику без внимания.
— В прежние времена страной управляли предприниматели. Им принадлежало почти все, и в их руках была реальная власть. Они играли в демократию: они установили двухпартийную систему, но, поскольку обе партии были у них в кармане, их совершенно не заботило, за кого отдадут свои голоса избиратели. Бывало, они и сами ударялись в политику. Примеров тут — нет числа: через одного, начиная с Тафта и кончая такими миллионерами и мультимиллионерами, как Рузвельты, Кеннеди, Леман, Меллон, Гарриман, Рокфеллер.
Так было в прежние времена. Но с наступлением эры индустриального, как его называл Гэлбрейт, или постиндустриального, как его именовал Кан, общества положение изменилось. Корпорации достигли такой стадии развития, на которой никакой капиталист уже не мог претендовать на монопольное владение ими. Сейчас вы не найдете ничего похожего на «Форд» тех времен, когда там правил бал старый Генри. Произошла управленческая революция, и возникла должнократия. Ныне одному человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, невозможно учесть все без исключения факторы, влияющие на принятие того или иного решения. Место одиночек заняли высококвалифицированные группы должнократов.
— О'кей, — кивнул Рекс, лишь бы что–нибудь сказать.
— Время единоличных владельцев прошло. Возьмем, например, семейство Рокфеллеров. В середине двадцатого века их доход в три раза превышал валовый национальный продукт Мексиканских Штатов. Однако уже в 1929 году Рокфеллерам принадлежало менее пятнадцати процентов акций компании «Стэндард Ойл» из Индианы. Этот факт вскрылся, когда они попытались заставить уйти в отставку председателя совета директоров компании полковника Роберта У.Стюарта.
Другими словами, уже тогда «Стэндард Ойл» была транснациональной корпорацией. Ее акции, как и акции многих других крупных компаний, принадлежали тысячам, десяткам, порой даже сотням тысяч людей во всем мире. Управление корпорациями перешло в руки должнократов.
Рекс Бадер поглядел на Луиса с Гарри. Охранники как будто с головой ушли в созерцание сидевшей на дереве белки. Он снова повернулся к своей собеседнице.
— Прошу прощения, мисс Анастасис, но все это известно даже такому неучу, как я.
Она кивнула, соглашаясь.
— Подводя итоги, мы можем сказать, что нашим миром правят транскоры, управляемые должнократами. На словах должнократы занимаются этим на благо акционеров, но на деле ими движут совсем иные побуждения. Ведь сегодня наибольшим почетом пользуются не те, у кого много денег, а те, кто занимает высокий пост в должнократии. Та же история и с выборами. Раньше один мультимиллионер мог определить политику штата, а группа их — политику государства. Теперь не то. Установилась система «доллар — голос», при которой один заработанный доллар засчитывается за один голос. Таким образом, человек, который зарабатывает пятьдесят тысяч псевдодолларов в год, имеет пятьдесят тысяч голосов. Но тот, кто получает в год пускай даже сотню миллионов в виде дивидендов, ренты и тому подобного, не имеет ни единого голоса.
— По–моему, этот закон вполне можно обойти, — заметил Рекс.
— Можно, но с осторожностью, — отозвалась мисс Анастасис. — Как бы то ни было, ныне тот, кто владеет средствами производства, не имеет ни престижа, ни реальной власти. Его оттеснили должнократы.
— Мне почему–то кажется, что мы дошли до сути дела.
— Да. Дело заключается в следующем. Не всем из нас, представителям старых деловых кругов, нравится наблюдать сложа руки за нынешним ходом событий. Если вам нужны примеры, вспомните Говарда Хьюза. Один из крупнейших промышленников, он до самого конца удерживал бразды правления в своих руках. На него работали эксперты, ученые, техники, но решения принимал он сам. А возьмите Фордов. Сын и внук старого Генри сами стали должнократами и занимают высокие управленческие посты.
— Нас? — вежливо переспросил Рекс.
— Да, мистер Бадер, нас. Контрольный пакет акций фирмы «Производство всякой всячины» принадлежит нескольким старым семействам. Мы абсолютно не заинтересованы в торжестве должнократии.
— О'кей, — сказал Рекс. — Вот теперь мы и в самом деле подошли к главному. Что вы от меня хотите?
Женщина кивнула.
— Транскоры, управляемые и направляемые должнократами, стремятся упрочить свое положение. Они мечтают о мировом господстве, которое распространялось бы и на территории Советского комплекса.
Рекс вопросительно поглядел на нее.
— Мы пока что все еще анализируем возможные последствия этого, но первой нашей мыслью было, что нам… старым семействам, это ни к чему.
— Понятно. И?..
Она глубоко вздохнула.
— Вы получили задание действовать в качестве связника между должнократами здесь, в США, и их предполагаемыми коллегами в Советском комплексе. Мистер Бадер, мы вам очень хорошо заплатим, если вы согласитесь делиться с нами информацией, предназначенной для ваших хозяев.
Он долго глядел на нее, не произнося ни слова, и наконец сказал:
— Тут есть одно маленькое «но», мисс Анастасис. Видите ли, я отказался от этой работы.
Она бросила на него испепеляющий взгляд.
— Я вам не верю!
Рекс встал.
— Мне очень жаль, но увы…
Губы мисс Анастасис плотно сжались: она явно была раздражена. Раскрыв сумочку, она достала шикарный видеофон, включила его и произнесла только одно слово:
— Питер!
Потом встала. Рекс не мог оторвать от нее глаз.
Через несколько секунд у скамейки остановился лимузин. Женщина не стала ждать, пока водитель откроет ей дверцу, а сама рывком распахнула ее и прыгнула внутрь. На Рекса она и не посмотрела. Он понял, что, будь это в ее власти, она с превеликим удовольствием пристрелила бы его на месте.
Лимузин отъехал. Бадер стоял, глядя ему вслед.
Голос за его спиной произнес:
— Рекс, ты немножко ошибся.
Он повернулся — и повалился навзничь от зверского удара в живот.
Кто–то, поддерживая его под руку, помог Бадеру встать на ноги. Его подташнивало, тело болело сразу во многих местах.
Голос произнес:
— Кажется, мы появились вовремя.
Ему ответил другой:
— Они собирались избить его. Что за мерзавцы!
Рекс застонал.
— Послушайте, помогите мне добраться до квартиры, а?
— Конечно–конечно. Эй, Таг, возьми его за другую руку.
Спотыкавшегося на каждом шагу Рекса выволокли из парка, перевели через улицу и внесли в подъезд жилого дома. Потом втащили в лифт, спустили на восьмой уровень и водворили в квартиру.
Его посадили в кресло. Один из спасателей остался стоять рядом, а другой направился к автобару.
— Может, вызвать врача? — спросил тот, что стоял у кресла.
— Я… да нет, не надо. Мне бы только отдышаться.
Колдовавший над баром мужчина вернулся со стаканом спиртного.
— Чистый ром, — сказал он, протягивая стакан Рексу.
Бадер выпил.
Потом поднял голову. Мужчины — примерно одного с ним возраста. Во внешности ничего необычного. Похожи на банковских клерков, но чем–то неуловимо отличаются от них.
Предлагавший Рексу ром сказал:
— Я Таг Дермотт, а это Джон Микофф.
Вдохнув так глубоко, что грудь пронзила боль. Рекс отозвался:
— Рекс Бадер. Спасибо, что выручили меня.
Потом прибавил:
— Откуда вы узнали, что я живу на восьмом уровне? Насколько мне помнится, я вам этого не говорил.
Мужчины переглянулись и промолчали.
— Мне почему–то кажется, что в парке вы появились вовсе не случайно, — продолжал Рекс.
— Верно, — признал Дермотт. — Вы попали в плохую компанию, Бадер. За что они на вас набросились?
— Будь я проклят, если знаю! Скорее всего потому, что их хозяйка осталась недовольна мной.
— А что ей было нужно?
— А кто вы такие?
В разговор нетерпеливо вмешался мужчина, которого его спутник представил как Джона Микоффа:
— Это успеется. Что ей было нужно?
— Она решила, что мне поручили работу, и захотела, чтобы я трудился и на нее в том числе. Когда я ей объяснил, что отказался, она мне не поверила.
— Я бы на ее месте тоже, — сказал Микофф, усаживаясь в кресло напротив Бадера. Дермотт последовал его примеру. Микофф производил впечатление довольно умного человека, тогда как в Дермотте было нечто тяжеловесное.
— Обычно София Анастасис добивается, чего хочет, — сказал Микофф.
— Вы ее знаете? — удивился Рекс.
— Слышал.
— Как понимать, что на ее месте вы бы тоже?
— Я бы тоже вам не поверил.
Рекс изумленно воззрился на него.
— То есть?
Джон Микофф протянул руку:
— Могу я взглянуть на ваш видеофон?
Слишком удивленный, чтобы спрашивать зачем. Рекс вытащил из внутреннего кармана пиджака видеофон с кредитной карточкой.
Микофф положил аппарат на телебустер и сказал:
— Будьте добры, сообщите размер счета.
Через несколько секунд механический голос произнес:
— Пять тысяч двести шестнадцать псевдодолларов четырнадцать центов.
Передавая обратно видеофон, Джон Микофф заметил сухо:
— Не слишком ли много для скромного получателя НПН, а, мистер Бадер?
Рекс ничего не понимал.
— Но… я… но на моем счету было лишь немногим больше двухсот долларов!
— До тех пор, пока кто–то не перевел на него пять тысяч, — пояснил Таг Дермотт. — Откровенно говоря, Бадер, это похоже на предварительный гонорар, и я уверен, что София Анастасис подумала то же самое.
— Но это неправда! — Рекс потер синяк на бедре и застонал. — Эта девушка…
— Девушка не совсем точное слово, — перебил Джон Микофф. — Из досье в Национальном банке данных явствует, что ей далеко за сорок. Но косметология достигла таких вершин, что любая женщина, имей она столько денег, сколько их у Софии Анастасис, до самой смерти будет выглядеть двадцатипятилетней.
— Ну, эта женщина, — ворчливо согласился Рекс. — Она сказала, что принадлежит к одному из старых семейств.
— Это она–то! — фыркнул Таг Дермотт. Видно было, что он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.
Рекс поглядел на него.
— Что тут смешного?
— Вы, верно, решили, что она имеет в виду Асторов, Карнеги или Ротшильдов? — хохотнул Джон Микофф.
Рекс нахмурился.
— Ах, старые семейства, старые семейства… — пробормотал Микофф. — Вы же частный детектив…
Рекс моргнул.
— …так неужели вам ничего не говорит это название — «Международное производство всякой всячины»?
— Ну почему, я слышал об этой фирме. Большие доходы.
— Насчет доходов верно подмечено. Однако обратите внимание: эта фирма тратит деньги не на рекламу, как другие, а на то, чтобы остаться в тени.
В разговор вступил Таг Дермотт:
— Бадер, мафия — или, если вам угодно. Коза Ностра — появилась в Штатах перед первой мировой войной. Правда, как следует она развернулась только после введения «сухого закона». К тому времени, когда стало ясно, что эта затея никуда не годится, мафия уже крепко сидела в седле: она поставляла в страну спиртное, контролировала игорные притоны и публичные дома, занималась рэкетом и перепродажей наркотиков. Она отнюдь не пользовалась симпатиями общества благодаря таким громилам, как Аль Капоне. Те из ее деятелей, кто был поумнее, поняли, что так дальше не пойдет. Счастливчику Лучиано первому из гангстеров удалось хоть к концу жизни, но приобрести мало–мальски благопристойный вид. Однако времена меняются. Второе поколение мафиози уже получило образование в престижных колледжах. Коза Ностра стала с большим почтением относиться к закону. Подпольные публичные дома остались только в тех штатах, где власти смотрели на это сквозь пальцы. Игорный бизнес сохранился в штатах вроде Невады, где азартные игры официально узаконены. Пивоварни получили правительственные лицензии, а спиртоводочные заводы превратились в акционерные компании с местом на нью–йоркской бирже. Кроме того, мафия начала проявлять повышенный интерес к курортам, ночным клубам, ресторанам, спорту и индустрии развлечений.
Это второе поколение мафиози. Третье же поколение, имея в жизни надежную опору, не предпринимает никаких незаконных действий, что означает: они нанимают самых мозговитых людей в стране, чтобы те советовали им, как обойти тот или иной закон. От прежней доброй старой мафии не осталось и следа; место громил заняли респектабельные банкиры, за спиной которых баснословное богатство.
— К примеру, Бадер, — вмешался Джон Микофф, — вам известно, кому принадлежат Багамы?
— Багамы?
— Хм–м. В прошлом существовали так называемые города греховодников — Танжер, Панама–Сити, Сингапур. Однако до страны греховодников тогда еще не додумались. Это заслуга наших с вами современников. «Международное производство всякой всячины» просто закупило на корню Багамские острова. Девяносто процентов всей собственности, территория, промышленность, отели, курорты, рестораны и, разумеется, правительство — все принадлежит этой фирме. По правде сказать, если в карманах водятся деньжата, я не знаю, чего такого нужно захотеть, чтобы на Багамах твое желание не удовлетворили, — причем безо всякого криминала. Проституция там узаконена, большая часть наркотиков, включая марихуану, узаконена, гомосексуализм узаконен и даже совращение малолетних там ничем не карается. Узаконены все и всяческие игры. Тамошние ночные клубы можно совершенно спокойно именовать борделями. Только давай деньги, и будь ты хоть трижды извращением, они там все равно смогут тебя удовлетворить! О, Багамы — это нечто!
В разговор снова вступил Таг Дермотт:
— И не только Багамы. К услугам тех, кто не желает ехать в такую даль или не переносит багамского климата, средиземноморский остров Мальта. Его тоже со всеми потрохами скупили наши приятели из «Всякой всячины», и законы там такие же, как на Багамах. Я вроде бы слышал, что подобную операцию собираются проделать и с островом Макао — это рядом с Гонконгом.
Рекс Бадер присвистнул.
— И с ними никто не справится?
— А как? — вопросом на вопрос ответил Микофф. — Законов они не нарушают. В Штатах они об этом и не помышляют. Где бы они ни действовали, они поступают согласно законам. Правда, на Багамах и на Мальте они сами эти законы и выдумали. Поймите, Бадер, чем крупнее преступление, тем меньше в нем от преступления. Нынешние преступники способны купить закон.
— Так вот почему мисс Анастасис не нужно всемирное правительство, — задумчиво произнес Рекс.
Брови его собеседников вопросительно поползли вверх.
— Зря я это сказал, — проговорил Рекс. — Пускай я отказался от работы, но все равно это нарушение доверия.
— Как сказать, Бадер, — заметил Микофф.
— Я не имел в виду доверие мисс Анастасис.
— Мы знаем, что вы имели в виду, Бадер.
Рекс поглядел на своих визави.
— Ну что ж. Пора заняться и нашими делами. Вам, как я погляжу, столько обо мне известно…
Микофф и Дермотт одновременно встали.
Джон Микофф сказал:
— Мы уполномочены передать, что завтра в десять утра вас будет ждать в своем кабинете в Октагоне Джон Кулидж.
— Джон Кулидж!
Дермотт кивнул:
— Именно так. Директор Всеамериканского бюро расследований.

3 

В ту ночь Рекс Бадер спал плохо.
Дермотт и Микофф отказались что–либо пояснить.
Утром Рекса будет ждать в своем кабинете легендарный Джон Кулидж. Но зачем? По какому поводу?
На него нападают гангстеры, те самые мафиози, о которых он много читал, но в которых никогда до конца не верил. В самом факте существования подобной организации было нечто неправдоподобное. Ему предложили работу, скажем прямо, чрезвычайно выгодную, и не кто–нибудь, а человек, который явно занимает высокое положение среди американских должнократов. Почему? Кто–то, скорее всего Уэстли, переводит на его счет пять тысяч псевдодолларов. Опять–таки, зачем? Такая сумма перекрывает, и с лихвой, годовой заработок скромного частного детектива.
Ближе к рассвету Рекс задремал, но ненадолго. Синяки — следы профессиональных ударов Гарри и Луиса — зудели и свербели. Не помогли и те два или три стаканчика виски, которые он пропустил накануне вечером, расставшись с Дермоттом и Микоффом.
И вот в этом полубредовом состоянии ему в голову пришла интересная мысль.
Вообще–то Рекс Бадер не разделял расхожего мнения, будто во сне человека озаряют оригинальные, творческие идеи. Те мысли, которые во сне представляются грандиозными, на поверку при пробуждении непременно оказываются самыми заурядными. Однако в полудреме, в этом умиротворенном, покойном состоянии, когда мозг лениво решает, пора ли полностью просыпаться навстречу заботам грядущего дня или лучше вернуться обратно в тенеты сна, вполне возможно получить некий намек, который впоследствии преобразуется в действительно удачную мысль.
Рекс рывком сел и невидящим взглядом уставился на спинку кровати.
Потом встал, подтянул пижамные брюки — свое единственное и неизменное ночное одеяние, провел языком по губам в тщетной попытке избавиться от горького привкуса виски во рту и направился к телебустеру.
Зевая и почесываясь, он ввел запрос. Немного поразмыслив, сузил область поиска. Получив перечень ста крупнейших мировых корпораций, он затребовал список их высших должностных лиц, а затем — краткие биографии этих самых лиц с приложением фотоснимков.
И нашел Уэстли.
Его звали совсем не — вернее, не совсем — Уэстли.
Его звали Фрэнсис Уэстли Роже, и он был председателем совета директоров Международной корпорации средств связи. Главная контора этой фирмы находилась в Швейцарии, а филиалы были разбросаны по всему свету.
Рекс на мгновение прикрыл глаза: мысль, что он отверг работу, которую ему предлагал один из заправил мирового бизнеса, была нестерпимой. Пять тысяч псевдодолларов за несколько часов времени так называемого частного детектива, живущего на грани бедности! Если человек бросается такими суммами по пустякам, то…
Но тем не менее Темпл Норман был прав. Фрэнсис У.Роже не принадлежал к числу богатейших людей в мире. Без сомнения, он обладал властью и имел значительное влияние на деловые и правительственные круги, но, подобно миллионам других людей, работал по найму за зарплату.
Когда появились спутники связи и перестали быть чисто теоретической возможностью карманные видеофоны. Международная корпорация средств связи, или, как ее сокращенно называли, МСС, обошла по совокупной ежегодной прибыли даже Объединенную корпорацию автомобильных заводов. Ныне любой человек мог практически мгновенно связаться откуда угодно с кем угодно. По крайней мере так обстояло дело в постиндустриальных государствах Запада и в Советском комплексе. В отсталых странах Азии, Африки и Латинской Америки карманные видеофоны оставались пока привилегией образованных слоев общества. В Соединенных же Штатах не иметь при себе видеофон считалось мелким преступлением, ибо через этот аппарат федеральное правительство вступало в контакт с гражданами.
Из любопытства Рекс затребовал список фамилий всех должнократов МСС. Да, вот он, в самом низу, но именуется вице–президентом и специальным помощником председателя совета директоров. Темпл Норман.
Норман, Норман… Рекс Бадер задумался. Набрал код библиотеки, ввел фамилию автора — Густавус Майерс — и название книги — «История удач великих американских семейств», последнее, пересмотренное, издание. Клан Норманов, первые сведения о котором относились ко временам так называемых грабительствующих баронов американского бизнеса, изначально был связан с железными дорогами и средствами связи. Что ж, теперь, когда появились автоматизированные подземные скоростные шоссе, о железных дорогах никто и не вспоминает. А вот что касается средств связи, то тут Норманы по–прежнему на коне. Ага, и Темпл Норман упоминается: пра–какой–то там правнук Жюля Нормана, положившего начало семейному богатству в годы гражданской войны.
Ладно, хватит с нас Фрэнсиса У.Роже и Темпла Нормана. И вообще хватит.
Рекс Бадер прошел в ванную, намазал щеки и подбородок депилятором, постоял немного и стер крем с лица махровым полотенцем, которое затем выбросил в мусоропровод. Проделывая все эти процедуры, он размышлял о сущности растительности на лице. Что–то в этом такое есть… Мужчины издавна носят бороды, поэтому кожа восстает против каждодневного удаления волос. Но куда деваться? Вот если бы бороды снова вошли в моду…
Ну и что? — спросил он себя. Где это ты видел частного детектива с бородой?
Рекс встал под душ. Сначала теплая вода, потом горячая, потом прохладная и, наконец, такая холодная, что он с визгом выскочил из кабинки. Автоматически включилась сушка. Обсохнув, Бадер направился в спальню одеваться.
Он мрачно поглядел на свой костюм, купленный лишь неделю назад. Черт побери, у него ведь есть теперь пять тысяч псевдодолларов! Схватив в охапку костюм, рубашку и белье. Рекс бросился в ванную и затолкал одежду в мусоропровод. Вернувшись в комнату, он через компьютер заказал себе новый костюм из супермаркета, расположенного где–то в недрах здания.
Кончив одеваться, он прошел на кухню, сел за стол и набрал на клавиатуре свой обычный заказ: стакан грейпфрутового сока, сваренное всмятку яйцо, кофе и тост. Все это ему доставил транспортер по специальному трубопроводу из ресторана–автомата, находящегося несколькими уровнями ниже.
За едой он думал о том, почему можно каждое утро в году употреблять в пищу одни и те же продукты и все–таки не уставать от них. Ведь если человека кормить на обед только китовой тушенкой, он взвоет уже на четвертый, если не на третий день. А вот завтрак — совсем другое дело.
Позавтракав, Рекс отправил посуду вслед за старым костюмом.
Справившись у компьютера о времени, он решил, что пора трогаться в путь. До Большого Вашингтона как–никак пятьсот с лишним километров, да и по коридорам Октагона наверняка придется поплутать.
Подумать только — Джон Кулидж! Человек из легенды! Насколько Рекс помнил, даже в его детские годы Кулидж уже был директором ВБР, Всеамериканского бюро расследований — организации, которая объединила под одной вывеской все полицейские и разведывательные службы Соединенных Штатов.
Чтобы добраться до станции метро, Бадеру пришлось спуститься еще на два уровня. Там он сел в мини–поезд, который доставил его на центральный городской вокзал, откуда отправлялись в Большой Вашингтон двадцатиместные экспрессы. Они развивали скорость до шестисот километров в час, и не похоже было, что это предел.
Скоро придется устанавливать амортизационные кресла, подумал Рекс, а то того и гляди расплющит.
На вокзале Большого Вашингтона он почти сразу натолкнулся на мини–поезд до Октагона.
Едва Рекс сел в кабину, раздался звонок его видеофона. Он вынул аппарат из кармана. Механический голос произнес:
— Сообщите, пожалуйста, куда вы направляетесь?
— Меня ожидает Джон Кулидж, директор ВБР, — отозвался Рекс.
— Минуточку. Подтверждено.
Рекс пожал плечами и поудобнее устроился в кресле. Вечные октагоновские игры в шпионов! У них тут все под контролем: едва он сунул свой видеофон в монетный паз на стенке купе, компьютер тут же определил, кто он такой, по номеру кредитной карточки.
Мини–поезд остановился. Рекс вышел на перрон и огляделся. Потом решительным шагом направился к автоматической конторке со множеством опознавательных экранов.
Остановившись перед одним из них, он сказал:
— Рекс Бадер. К Джону Кулиджу. Мне назначено на десять часов.
— Подождите.
Через пару минут подкатил небольшой двухместный флоатер. Из установленного на нем динамика раздался голос:
— Прошу, мистер Бадер.
Рекс уселся в кресло. Машина тронулась. Бадер никогда раньше не был на территории комплекса ВБР, но ее так часто показывали во всяких фильмах, что он чувствовал себя как дома.
Расстояние от вокзала, на который привез его мини–поезд, до штаб–квартиры ВБР составляло всего несколько километров. Они миновали ряд второстепенных офисов, потом флоатер въехал в лифт, который тут же пошел вверх. Наконец машина остановилась у ничем не примечательной двери. Та откатилась в сторону, открывая комнату, всю обстановку которой составлял один–единственный письменный стол.
Сидевший за столом Таг Дермотт поднял голову:
— Привет, Бадер! Минута в минуту.
Выйдя из–за стола, он протянул руку для рукопожатия.
Флоатер развернулся и покатил обратно.
— О'кей, — сказал Рекс. — Что дальше?
— Шеф ждет вас. Пошли.
Подойдя к двери в дальнем конце комнаты, он встал перед экраном.
— Бадер и Дермотт, — сказал он. Дверь незамедлительно распахнулась.
Офис Джона Кулиджа был обставлен со спартанской простотой. Рексу не раз доводилось видеть передачи, в которых директор ВБР по–отечески беседовал с гражданами Соединенных Штатов по разным поводам, и потому этот кабинет был ему довольно хорошо знаком. Обычно Кулидж вещал об угрозе миру и спокойствию американских граждан со стороны советских и китайских шпионов. Эту карту ВБР разыгрывало с незапамятных времен. Однако Рекс был убежден в том, что как Советы шпионят за Западом, так и Запад шпионит за Советами, и что вообще все это — ерунда на постном масле.
Хотя о существовании человека по имени Джон Кулидж Рекс знал вот уже добрых тридцать лет, его слегка удивило, что директор ВБР выглядит таким пожилым. Очевидно, стараниями гримеров ему во всех передачах удавалось скинуть десяток–другой лет. На самом же деле, как только что понял Рекс, Кулиджу не меньше семидесяти пяти.
Шеф ВБР сидел за большим столом, на котором не было ничего, кроме нескольких видеофонов. Плотного сложения, он чем–то — скорее всего крупным, резко очерченным ртом — напоминал Джорджа Вашингтона. По его виду сразу можно было сказать, что это человек, который привык повелевать.
Помимо него в кабинете находились еще трое. Двоим из них было лет под шестьдесят или около того, третий же, куда более молодой, сначала произвел на Рекса впечатление великосветского шалопая.
Таг Дермотт сказал:
— Мистер Рекс Бадер, сэр.
Кулидж кивнул.
— Мистер Бадер, джентльмены. Сенатор Хукер, адмирал Уэстовер.
Шалопая он представить не потрудился.
— К вашим услугам, — произнес Рекс, коротко поклонившись каждому в отдельности.
Сенатор Хукер был ему смутно знаком. Опытный профессиональный политик, прямой и несколько грубоватый, старик славился своим умением всегда выходить сухим даже из самой мутной воды. Ультраконсерватор, он первым вскакивал с места, готовый громко и решительно протестовать против, скажем, увеличения размера негативного подоходного налога или отчисления на эти нужды дополнительных сумм из госбюджета или со счетов корпораций. А еще он не хуже Джона Кулиджа плел небылицы о коммунистическом заговоре.
Об адмирале Рекс никогда раньше не слыхал. Хотя Уэстовер сменил мундир на штатское платье, в нем с первого взгляда можно было распознать моряка. Прищурясь, словно стоял на мостике и в лицо ему задувал свежий морской бриз, он оглядел Рекса с ног до головы. Ему было лет шестьдесят, быть может, чуть больше, но по своим физическим кондициям он вряд ли чем уступал Бадеру.
Кулидж сказал:
— Пока что все, Дермотт. Садитесь, мистер Бадер. Мне однажды, много лет назад, довелось побеседовать с вашим отцом профессором.
— Да? — спросил Рекс, садясь на указанный стул. Таг Дермотт вышел из комнаты.
Кулидж кивнул; лицо его ничего не выражало.
— Это было на банкете, устроенном, как тогда говорили, мыслительным центром. Тогдашний президент только–только закончил формирование кабинета, и это дело решено было отпраздновать. Я председательствовал за столом.
Рекс никак не мог понять, к чему он клонит.
— Помню, когда мы уселись с сигарами и портвейном, ваш отец обронил одну фразу. Он сказал: «Когда дело доходит до политики, я начинаю клониться влево, особенно после стаканчика портвейна».
Рекс поглядел на шефа ВБР. Какую же надо иметь память, чтобы столько лет помнить одну пустяковую фразу!
Кулидж сказал:
— Вы левый, мистер Бадер?
Рекс фыркнул:
— Нет, и про отца могу сказать то же самое. К сожалению, он иногда любил блеснуть остроумием.
Собеседники выжидательно смотрели на него. Рекс откашлялся.
— Я всегда считал этот термин неудачным. Если мне не изменяет память, его стали употреблять во время Французской революции, когда в Национальном собрании радикалы усаживались слева от председателя, а консерваторы справа. Русские большевики унаследовали это название; они–то скорее всего и были левыми в том смысле, в котором вы употребили это слово. Но умеренные либералы были еще левее, а за ними — всякие социалисты разных мастей. Потом Советы решили, что они в центре, а левее их маоисты и кубинцы Кастро. У нас здесь, в Штатах, почему–то считается, что демократы левее республиканцев. Но ведь это полная ерунда, ибо где найдешь республику консервативнее, чем демократы из южных штатов? А взять саму республиканскую партию. У них там есть либералы, которые именуют себя левыми. И кого мы среди них видим? Нелсона Рокфеллера, гордость богатейшей в стране семьи!
— Так что, — подвел черту Рекс, — термин этот не имеет смысла.
Молодой человек, которого Кулидж не представил, громко фыркнул, но сенатор Хукер воинственно надул щеки.
— Какая же партия ваша, Бадер? — требовательно спросил он.
— Никакая, — отозвался Рекс.
Сенатор, судя по тону, начал потихоньку раздражаться:
— Но вы голосуете?
— Нет. Я не испытываю к политике ни малейшего интереса. Я давно уже пришел к выводу, что в этой стране больше чем за полвека не было ни одних не подтасованных выборов.
— Что? — рявкнул Кулидж. — Вы соображаете, что говорите? Это у нас–то, в Соединенных Штатах?
Рекс покачал головой. Он не понимал, ни что им от него нужно, ни почему разговор свернул на эту тему, но это была их затея, так что пусть все идет, как идет.
Он отрицательно помахал рукой.
— Я вовсе не имел в виду, что выборы фальсифицировались теми методами, которые так часто применялись в прошлом, — Он вынул из кармана свой видеофон с кредитной карточкой и показал слушателям. — В чем заключается одно из преимуществ такого аппарата? Это не просто видеофон — в него встроена моя кредитная карточка. Кроме того, это мой личный номер, который обеспечивает мне доступ к Национальному банку данных. И это моя кабина для голосования. Мне даже не пришлось регистрироваться, когда я достиг совершеннолетия: компьютеры сделали это автоматически. Участвуя в выборах, я голосую с помощью этого аппарата, и компьютеры присоединяют мой голос ко всем другим. И о мошенничестве не может быть и речи. Все честно: один голос за один заработанный доллар.
— Что же вы тогда нам тут пудрите мозги, молодой человек? — спросил адмирал.
Рекс поглядел на него.
— Подтасовка происходит еще до начала голосования. Власть имущие, то есть должнократы и бюрократы, решают, кого выдвинуть кандидатами. Это всегда люди из их рядов. Так что практически без разницы, за кого я голосую: получается все одно и то же. Предположим, я захочу стать президентом Соединенных Штатов. Что мне придется для этого сделать?
— Надо, чтобы вас выдвинула та или другая партия, — сказал Кулидж.
— Допустим. И какие же у меня шансы при нашем сегодняшнем раскладе — один голос за один заработанный доллар? Живу я на НПН. Но даже зарабатывай я прилично, у меня все равно будет слишком мало голосов по сравнению, скажем, с вами.
Кулидж буркнул что–то неразборчивое, потом проговорил:
— Не будем переходить на личности.
Он бросил взгляд на экран одного из своих видеофонов.
— Оставив в стороне ваше нынешнее финансовое положение, мы, кажется, смело можем утверждать, что вы всеми силами стараетесь изменить свой теперешний статус.
Так, подумал Рекс, еще один рылся в моем досье. Ну да ладно, Кулидж хоть официально имеет на это право. Вслух он своих мыслей высказывать не стал.
Кулидж между тем продолжал:
— Бадер, вполне возможно, что политико–экономическая ситуация в Соединенных Штатах кажется неопытному глазу куда как прочной. Однако должен вам сказать, что имеются, назовем их так, поползновения, угрожающие катастрофой всему, что было достигнуто на пути к прогрессу за последние несколько десятилетий. Вы, будучи сыном профессора Бадера, очевидно, знакомы с термином «классовая борьба»?
— Как его понимали Маркс и Энгельс?
— Если хотите. Раньше речь шла о конфликтах между рабом и рабовладельцем, между крепостным крестьянином и феодалом, между феодалом и зарождающимся средним сословием. При классическом капитализме пролетариат вел классовую борьбу с буржуазией. Но в эпоху должнократии, Бадер, все обстоит не так просто.
Рекс ждал продолжения. Пока что он по–прежнему не имел ни малейшего представления, что они все от него хотят.
Кулидж сказал:
— При переходе к постиндустриальному обществу так называемый пролетариат, в старом смысле этого слова, исчезает, Бадер, исчезает почти полностью. Автоматизация — ультраматизация, как теперь модно говорить, практически устранила со сцены «голубые воротнички». Уже вскоре после второй мировой войны «белые воротнички» сначала догнали «голубых», а потом оставили их по своему количеству далеко за спиной. Такие профессии, как шахтер, рыбак, охотник, лесоруб, крестьянин, устарели. Все первичные, добывающие, и вторичные, перерабатывающие, отрасли промышленности были автоматизированы. Всю же ручную работу, которая там осталась, выполняют ныне не пролетарии с грязными ладонями, а ученые, инженеры, техники — короче говоря, должнократы. Им хорошо платят, они интеллигентны, зависимы — и социально безопасны.
Если же говорить о классовой борьбе между рабочим классом и классом владельцев, то я, Бадер, скажу вам следующее: вот уже двадцать лет, как ни в одной из ста крупнейших корпораций страны не было ни единой забастовки, и не похоже на то, что в ближайшие двадцать лет хоть одна да произойдет.
В обществе ныне доминируют профессии, так сказать, третьей и даже четвертой руки. Первые связаны с обслуживанием перерабатывающих и добывающих отраслей, вторые — с обслуживанием первых. Сегодня, Бадер, нет профессий важнее, ибо это — управление государством, во всех смыслах, обучение и так далее, включая сюда благотворительные частные организации.
— О'кей, — согласился Рекс. — Значит, классовая борьба нам больше не угрожает.
— Я этого не утверждал, — заметил Кулидж.
Рекс взглянул на него.
— Просто структура нашего общества стала теперь иной. Новой. Прогрессивные технологии, применяемые повсеместно в нашем компьютеризованном мире, заставили многих и многих бывших пролетариев уйти с работы и сесть на негативный подоходный налог. Нынче борются не за укороченный рабочий день, повышение зарплаты или дополнительные льготы. Все, за что сегодня сражается обычный средний гражданин — вернее, не сражается, а выпрашивает, — это большая сумма НПН.
Глава полицейского департамента позволил себе слегка усмехнуться.
Рекс посмотрел на сенатора, на адмирала, на не представленного великосветского шалопая, в выражении лица которого вдруг проступило нечто волчье. Вне всякого сомнения, они согласны со словами Джона Кулиджа. Рекс снова перевел взгляд на директора ВБР.
Тот продолжал:
— На сегодняшний день в конфликте участвуют три основные общественные группы — можно, если хотите, назвать их классами. Быть может, этот конфликт не на поверхности, но он существует, Бадер, он существует. И угрожает нашему образу жизни.
У Рекса возникло ощущение, что они все ближе и ближе подбираются к сути дела, однако он все еще не представлял себе, что же это может быть.
Кулидж принялся загибать пальцы:
— Во–первых, мы имеем должнократов, которых некогда называли управленческим классом, которые просто необходимы для существования нашей нынешней социально–экономической системы. Во–вторых, мы имеем класс владельцев, который, хотя в его руках находятся в основном акции наших основных корпораций, наших транскоров, уже не в силах напрямую управлять компаниями и фирмами. В–третьих, мы имеем государственных служащих вроде меня и других здесь присутствующих. Как по–вашему, Бадер, кто сегодня в мире является крупнейшим работодателем?
Рекс пожал плечами.
— Наверно, Международная корпорация средств связи. А если не она, то какой–нибудь другой транскор.
Кулидж покачал головой.
— Нет. Крупнейшим в мире работодателем является либо правительство Соединенных Штатов, либо правительство Советского комплекса. Точнее сказать не могу, потому что не знаю сам. Подобная ситуация начала складываться, если мне не изменяет память, во время президентства Рузвельта. Казалось бы, после второй мировой войны все должно было стать по–прежнему, но этого не произошло. Через двадцать лет после окончания войны число государственных служащих без учета учителей и военных составляло десять миллионов человек. С передачей же в ведение федерального правительства всех вопросов пенсионного обеспечения, страхования, социальной безопасности и с установлением гарантированной ежегодной зарплаты — негативного подоходного налога — количество таких людей еще больше увеличилось.
Да, уж кому–кому, а Рексу это было прекрасно известно.
— Наша система работает, Бадер. Никогда еще столь многие не имели столь многого. Никогда еще общество не ощущало себя в такой безопасности. Здесь интересы должнократии и федерального правительства пересекаются. В этом заинтересованы акционеры наших крупнейших корпораций. Они и сами трудятся, кто на должнократию, кто на правительство, вернее, сотрудничают с ними. Но за этим внешним благополучием, Бадер, скрывается серьезный конфликт. Именно из–за этого мы вас сюда и пригласили.
Ну что ж, это уже лучше. Рекс моргнул.
— Что вы имеете в виду?
— Отдельные элементы среди должнократов не видят особой пользы в сохранении статуса акционера. Они считают, что это только мешает делу.
— Проклятые бунтовщики, — прошипел сенатор.
— Другие же убеждены в том, что нынешняя форма правления устарела, и хотят распространить влияние должнократов даже на такие области, как образование, почта и управление автоматическими сверхскоростными шоссе.
— Понятно, — кивнул Рекс.
Кулидж подался вперед и взглянул на Рекса в упор:
— Бадер, вы получили от группки этих экстремистов задание проникнуть на территорию Советского комплекса и связаться с их тамошними коллегами. Эта попытка обречена на провал. Наша великая нация будет существовать и далее и не соблазнится утопическими бреднями о грядущем якобы миропорядке. Однако наш долг — следить за Фрэнсисом Роже и его подручными. Они стремятся нарушить равновесие, в котором пребывает общество. Остановить их — наш патриотический долг.
— Слушайте, слушайте! — воскликнул сенатор Хукер.
Адмирал кивнул в знак одобрения.
— Боже, опять все снова! — пробормотал Рекс.
— Что–что? — переспросил Кулидж.
— Ничего. Если я правильно понял, вы хотите, чтобы я сообщил вам обо всех контактах, которые смогу установить в Советском комплексе?
— Именно так. Это ваш патриотический долг. Разумеется, вы получите соответствующее вознаграждение. Не упустите свой шанс, мой мальчик.
Рекс затряс головой.
— Никакой я не ваш. Мне как будто никто не верит, но поймите же наконец: я отказался от этой работы и не собираюсь менять своего решения!
Глаза всех присутствующих обратились к нему.
Шалопай хохотнул.
— Что это должно означать? — холодно поинтересовался сенатор.
— То самое. Мне предложили работу. Я отказался. Я ведь не знаю ни слова по–русски. Посмотрите же — ну какой из меня шпион?!
Джон Кулидж равнодушно поглядел на экран одного из видеофонов.
— Послушайте, Бадер. По сведениям компьютеров Национального банка данных на ваш счет поступили из фонда непредвиденных расходов Фрэнсиса У.Роже, председателя совета директоров МСС, пять тысяч псевдодолларов. Не могли бы вы мне объяснить, за какие такие заслуги?
Рекс откашлялся.
— Быть может, чтобы произвести на меня впечатление. Чтобы продемонстрировать бедняку, как это выгодно — рисковать своей шеей ради доброй старой МСС. Ну что ж, я проникся. Если они считают, что купили меня за эту сумму, — пусть их. Моя совесть чиста. Я, впечатленный, оставляю себе деньги, но по–прежнему не собираюсь соглашаться на эту самоубийственную работу.
До сих пор не представленный и до сих пор молчавший шалопай вдруг вмешался в разговор:
— Не такая уж она самоубийственная, мистер Бадер.
Рекс поглядел на него.
— А вы что за птица? Шея–то моя, и рисковать ею буду я, а не вы!
Джон Кулидж сказал прежним спокойным голосом:
— Бадер, позвольте вам представить полковника Илью Симонова, главу резидентуры КГБ в Большом Вашингтоне.
Если бы полковник оказался марсианином. Рекс, наверно, изумился бы меньше.
— КГБ, — пролепетал он. — Советская контрразведка!
Советский полковник весело пояснил:
— Сначала мы назывались Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Но с тех пор наши обязанности немножко расширились.
Рекс перевел полный изумления взгляд на директора ВБР:
— Но ведь тогда получается, что он — главный советский шпион!
Кулидж кивнул:
— Совершенно верно.
— Но… почему же вы его не арестуете?
— Вероятно, по тем же причинам, по которым русские не арестовывают нашего агента в Москве.
Адмирал кисло рассмеялся. Сенатор, по–видимому, пребывал в полном смятении чувств.
Кулидж сказал:
— Понимаете, Бадер, нынешняя ситуация в контрразведке куда сложнее, чем это представляют себе непосвященные. Положим, я арестую полковника. Это, разумеется, повлечет за собой незамедлительный арест нашего человека в Москве. Затем Советы пришлют сюда другого. Нам потребуются месяцы, если не годы, чтобы выявить его. Помните майора Абеля? Его имя гремело несколько десятилетий назад. А так — мы в разумных пределах следим за полковником Симоновым здесь, а они — за нашим резидентом там. Если надо будет заметать следы, мы произведем арест, они произведут арест. Потом обменяем агентов — баш на баш — и начнем все сначала.
Рекс продолжал недоверчиво глядеть на него.
— Существуют и другие преимущества подобного состояния дел. Например, мы можем снабжать друг друга информацией по Китаю и по другим странам. Или, как в этом случае, помогать друг другу.
Бадер поглядел на полковника Симонова, на Джона Кулиджа, потом снова на полковника.
— В каком таком «этом случае»?
— Полковник Симонов представляет те круги советского общества, которые заинтересованы в нарушении сегодняшнего мирового баланса не больше, чем мы с адмиралом и сенатором. Вполне возможно, что если Фрэнсису Роже и другим должнократам удастся осуществить свою затею и создать всемирное правительство, опирающееся на транснациональные корпорации, то такие люди, как полковник, могут вдруг оказаться не у дел. Ведь если правительство всемирное, то какая ему польза от разведчиков в той или иной стране?
Рекс неторопливо поднялся.
— И вы ведь тоже лишитесь тогда своего могущества, не правда ли, мистер Кулидж? — спросил он тихо. — И вы, сенатор, — ибо кто знает, какими будут правительства отдельных стран, вошедших во всемирный союз? И вы, адмирал, — ибо зачем объединенному миру вооруженные силы?
Он посмотрел на полковника Илью Симонова:
— Значит, вы позволите мне проникнуть на территорию Советского комплекса и установить контакт с должнократами, или как там они у вас называются, недовольными существующей системой. А потом, разумеется, я должен буду передать их в руки КГБ.
— Наше правительство будет вам чрезвычайно признательно, мистер Бадер. Советский комплекс уже давно отнюдь не государство неимущих.
— Верю, — согласился Рекс угрюмо. — Однако благодарю за честь. Чем больше я об этом слышу, тем сильнее боюсь. Так что извините меня, джентльмены, но…
Он резко повернулся и шагнул к двери.
Выведенный из себя Кулидж бросил ему вслед:
— Учтите, Бадер, вы об этом еще пожалеете!
Рекс ответил, не поворачивая головы:
— Знаю. К сожалению, мистер Кулидж, из огурца не сделаешь помидор. Вы можете только отобрать у меня лицензию. Но я ведь и так живу на НПН. Так что мне нечего терять.
По дороге домой он снова и снова принимался размышлять над сложившимся положением. Все как сговорились: сулят золотые горы, лишь бы он взялся за эту работу. Что же, на нем свет клином сошелся, что ли? Чистейшей воды самоубийство. Ладно бы ему предлагали работать на две стороны, а то ведь на целых четыре!
Роже с подручными желает установить связь с должнократами в Советском комплексе и оставить не у дел советское и американское правительства. София Анастасис требует предать Роже и сообщать обо всем ей, чтобы она могла решать, как поступать дальше. Кулидж и иже с ним хотят, чтобы он сотрудничал с Советами в предательстве всех и вся.
Нет уж, спасибо!
Пылая праведным гневом, он решил добраться до Нью–Принстона, псевдогорода, в котором находился его жилой небоскреб, на индивидуальном электропаровом лимузине. Это обойдется гораздо дороже, чем если сесть на общественный поезд, но он устал от пересадок… и потом — надо же куда–то девать деньги.
Приехав на место, он не пошел домой, а направился в свой любимый бар–автомат на десятом подземном уровне. Над землей были заведения и пошикарнее, но они оставались пока недоступными Рексу из–за своей дороговизны.
Народу в баре почти не было. Трое или четверо посетителей расположились перед экраном телевизора, занимавшим один угол помещения.
Рекс забился в уголок, подальше от грохочущего экрана, и заказал себе синтетический ямайский ром с колой. Почти сразу в центре стола появился поднятый транспортером стакан с охлажденным напитком. Рекс мрачно взял его в руку.
Интересно, подумал он, сколько было бы у меня денег, согласись я принять все предложения: Роже, Софии Анастасис, Кулиджа и полковника Симонова? Наверняка хватило бы по гроб жизни. То, что для него, Рекса Бадера, громадная сумма, для них — раз плюнуть. Всего лишь раз.
Он выбранился про себя.
На стул рядом с ним опустился какой–то человек.
Рекс нахмурился. Он поглядел на пришельца: открытое добродушное лицо, лет где–нибудь тридцать пять, одет примерно так же, как Рекс, — то есть как тот, кто живет на НПН или на самую маленькую зарплату, — светловолос, голубоглаз, чем–то смахивает на скандинава.
Принесла его нелегкая!
— Бар совсем пустой, — буркнул Рекс. — Вон сколько свободных столиков.
Вместо ответа незнакомец протянул ему полоску бумаги, потом показал пальцем вниз. Рекс опустил взгляд: ему в живот смотрело дуло вороненого автоматического пистолета.
Рекс моргнул. За всю его жизнь еще ни разу никто не целился из пистолета ему в живот. И он чувствовал, что не особенно огорчился бы, так и не познав этого ощущения до конца своих дней.
Он посмотрел на записку. На ней было напечатано следующее:
«НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЕ! ДАЙТЕ МНЕ ВАШ ВИДЕОФОН!»
Незнакомец чуть шевельнул пистолетом; лицо его оставалось холодным и непроницаемым.
Рекс вынул из кармана видеофон и толкнул его через стол бандиту.
Тот взял аппарат и, не сводя глаз с Рекса, перебросил его другому посетителю бара, расположившемуся за соседним столиком. Бадер только что его заметил.
Этот другой поймал видеофон, сунул его в объемистый портфель, встал и направился в мужской туалет.

4 

— Никто не имеет права лишать гражданина его карманного видеофона, — заявил Рекс.
— Кто же с этим спорит? — весело отозвался его новый знакомый.
Он показал Рексу свой пистолет. Это была детская игрушка.
— Черт побери! — возмутился Рекс. — Что вообще происходит? Куда пошел этот тип с моим видеофоном?
Он привстал было, но необычный бандит положил руку ему на плечо.
— Он только унес его на безопасное расстояние. Вы получите свой аппарат обратно, как только захотите.
— Уже хочу! — рявкнул Рекс. — Что это еще за разговор насчет безопасного расстояния?
— Вас подслушивали, Бадер.
Рекс оторопел. На какое–то мгновение он словно превратился в статую.
— Чего–чего?
— Кулидж установил за вами беспрерывную слежку. Вы что, не знаете: любой карманный видеофон может быть использован в качестве подслушивающего устройства. Оно записывает все ваши слова. Причем оно связано с компьютером, который работает методом ключевых слов. А ключевые слова такие: преступление, заговор, радикал, демонстрация, оружие, бой, подполье, революция и тому подобное. Если в разговоре попадаются такие слова, компьютер немедленно извещает прикрепленного к вам агента, и тот прослушивает всю беседу заново. Так что вот так. И записываются не только ваши слова, но и слова всех тех, кто находится от вас на расстоянии до двадцати футов.
Рекс вообще где–то слышал, что такое возможно, но никогда не предполагал столкнуться с этим в реальной жизни. Он истово верил в гражданские права и свободы и считал, что подобные меры применяются лишь для слежки за настоящими преступниками.
Он тяжело опустился на стул.
— Но зачем?
— Вероятно потому, что вы отвергли его предложение. Я горжусь вами, Бадер.
— Вы мной гордитесь? А кто вы такой? Что происходит?
— Если не возражаете, давайте пройдем ко мне в квартиру, и там я все вам объясню. У меня есть кое–какие основания сомневаться, что вам известно то, о чем знаю я.
— Я не хочу ничего знать! Все, чего я хочу, — спрыгнуть с этой чертовой карусели!
— Не выйдет, Бадер, — рассмеялся собеседник. — Слишком уж быстро она вертится.
Рекс свирепо поглядел на него.
— Кто вы такой?
— Зовите меня Дэйвом. — Он встал. — Идете?
И не дожидаясь ответа, направился к выходу.
Ну и пусть уматывает, подумал Рекс. Но нет, нельзя, надо выяснить в чем тут, черт побери, дело.
Бранясь сквозь зубы, он последовал за Дэйвом.
Так они дошли до вокзала. Дэйв вызвал двухместную машину. Они уселись, Дэйв набрал код места назначения и вставил свой видеофон–кредитку в монетный паз.
Рекс вдруг одним движением выхватил аппарат у него из рук. Его спутник и не думал сопротивляться, только пожал плечами. Рекс посмотрел на именную табличку.
Там значилось: Дэйв Циммерман.
— Я же сказал, что меня зовут Дэйв, — заметил Циммерман мягко.
— Где мой видеофон? — спросил Рекс, отдавая аппарат обратно.
— Джим едет за нами вместе с ним, — пояснил Циммерман. — Вы получите его, как только пожелаете. Но учтите, что он прослушивается.
— А откуда вы знаете, может, с вашим та же история?
— Знаю.
— Ну да ладно. По крайней мере, хоть какая–то разница. И лимузина с шофером нет.
— Чего нет?
— Да так, ерунда, — Рекс замолчал.
Дорога заняла около пятнадцати минут. Здание было очень похоже на тот небоскреб, в котором обитал Рекс. Он записал название улицы и дома. Циммерман никак на это не прореагировал.
Поднявшись на лифте на двадцатый этаж, они остановились перед дверью квартиры 218.
— Приехали, — сказал Циммерман. — Вот мы и дома.
Он открыл дверь и пропустил Рекса вперед.
Бадер вынужден был признать, что обставлена квартира Дэйва, в которой по сравнению с его собственной было на одну комнату больше, с немалым вкусом. Обычно диковинки из дальних стран выглядят довольно аляповато, если не сказать грубо, но здесь всем им нашлось свое место.
— Прошу в мое святая святых, — сказал Циммерман. — До Роже мне, конечно, далеко, но можно быть уверенным, что нас никто не подслушает.
Рекс, идя следом за ним в соседнюю комнату, переспросил:
— Не подслушает?
Дэйв искоса поглядел на него и направился к автобару.
— Вы не детектив, Бадер, вы сущий младенец. Неужели вы не знаете, что власти могут превратить в подслушивающее устройство любой телевизор?
Рекс опустился в удобное кресло — одно из трех, имевшихся в комнате.
— Знаю, конечно. Но никогда не сталкивался.
— Эрзац–виски? — спросил Циммерман.
Рекс кивнул.
— Эту процедуру начали применять не так уж давно. ВБР периодически подключается к телевизорам в выбранных наобум домах, чтоб узнать, какие там ведутся разговоры.
— И это называется свободная страна!
Циммерман протянул Рексу его стакан и тоже сел в кресло.
— Надо все время быть настороже, Бадер, — сказал он, — а то ото всех свобод останется пшик. Не успеешь и глазом моргнуть, как заполучишь тоталитарный режим.
Он усмехнулся.
— Прослушивание карманных видеофонов и частных квартир — вот одна из главных причин, по которым те, кто могут, устраивают в своих квартирах такие вот убежища. Никаких телеэкранов. Видеофон обычно оставляешь в соседней комнате. Никакого контакта с внешним миром. Можно расслабиться. Можно поговорить. Прослушать убежище, разумеется, возможно, но чертовски трудно. Если же оно сделано на совесть, то вероятность попасться практически нулевая.
— Тогда откуда вам известно о моем разговоре с Кулиджем?
Циммерман ухмыльнулся и помешал лед в своем стакане.
— Я сказал «практически нулевая». И потом, кабинет Кулиджа не убежище.
Рекс пригубил свое виски.
— Послушайте. Этот мой прослушиваемый видеофон — разве я не могу отнести его технику, чтобы тот отсоединил нужные проводки?
— Можете, конечно, но те, кто следит за вами, сразу об этом узнают. Если вы им очень нужны, они могут предпринять и другие шаги.
— Какие, например?
Циммерман снова взболтал лед.
— Если говорить о крайних случаях, то вам могут вживить в черепную кость электронный приборчик. Так поступают с отдельными преступниками. С помощью этой штучки им не составит труда лишить вас сознания — или убить, если возникнет надобность, — в любое время, когда им это заблагорассудится. Ну, скажем, когда вы попытаетесь удалить его хирургическим путем.
Рекс решил, что подобной информации с него достаточно.
— О'кей. Перейдем к делу. Кто вы такой? И что вам нужно?
— Я один из тех, кто хочет, чтобы вы приняли предложение Роже, — сказал Циммерман. — И между делом помогли бы кое в чем нам.
— О нет!
— О да!
— Понятно. И сейчас вы предложите мне кучу денег.
Собеседник Рекса покачал головой и вялым взмахом руки указал на обстановку комнаты, в которой они находились.
— Разве похоже на то, будто у меня денег куры не клюют, а, Бадер?
— Тогда чего ради я должен соглашаться на отнюдь не увеселительную прогулку в Советский комплекс, когда уже отклонил полдюжины других предложений, каждое из которых сулило мне… — как он там выразился?.. — вознаграждение, о котором я даже и не мечтал?
Циммерман улыбнулся.
— Наверняка Темпл Нормам, — сказал он. — Отвечу вам так: по вашему досье нам показалось, что вы можете согласиться.
— Опять мое досье? Его что, кто–нибудь размножил и продает на каждом углу?
Циммерман хихикнул.
— У нас есть доступ к Национальному банку данных, — пояснил он. — Мы пользуемся им только в крайних случаях. Мы соблюдаем закон о неприкосновенности досье гражданина.
— У кого это «у нас»?
Хозяин комнаты откинулся на спинку кресла и сунул руки в карманы. Потом спросил торжественно:
— Рекс Бадер, верите ли вы в демократическую этику?
— Верю, но, по–моему, от нее мало что сегодня осталось. Да и существовала ли она когда–нибудь вообще?
Циммерман кивнул.
— Печально, но факт. Скажите, Бадер, вы никогда не пытались понять должнократию как социально–экономическую систему?
— Вот уже несколько дней, как все подряд мне втолковывают, что это такое. Честно говоря, у меня уши начинают вянуть.
— Она хорошо послужила обществу, как и все другие системы до нее. Но ее время вышло.
— Сколько раз можно повторять: меня не интересует политика!
— Меня тоже. Ни в какой степени.
— Тогда кто же вы такой? Что вам нужно? Во что вы хотите меня втянуть?
Циммерман произнес, не меняя позы:
— Бадер, вы читали что–нибудь о технократах?
— Нет, и впервые слышу это слово.
— Эта организация появилась где–то около 1930 года. Всеми делами у них заправлял парень по имени Говард Скотт. А теории их частично основывались на работах Торстейна Веблена.
— Вот его я читал.
— Да, я знаю. «Теория праздного класса» и «Инженеры и система цен».
Рекс воззрился на собеседника.
— Это–то вам откуда известно? Я читал Веблена лет десять назад.
— Вы забыли, что мы живем в компьютеризованном мире, Бадер. Мне следовало сказать по–другому: я знаю, что вы посылали на них запрос. Читали вы их или нет — это уже другое. Кстати сказать, компьютеры хранят сведения обо всех когда–либо заказанных книгах — для статистических подсчетов.
Рекс изумленно покачал головой.
— И что же, вы проверили все книги, которые я заказывал?
— Лишь со времени вашего совершеннолетия. Но пойдем дальше. Социально–экономическая система, идею которой отстаивали технократы, во многом схожа с должнократической. Они именовали гигантские базы своей системы функциональными последовательностями, но по сути это не что иное, как современные транскоры. Инженеры же, которые должны были управлять этими сверхкрупными компаниями, — это наши должнократы, и положения своего они, как предполагалось, будут достигать тем же манером, то бишь назначаться сверху. Как видите, эта система не имеет ничего общего с идеей демократической этики.
— Причем здесь назначение на должность официального лица и демократия?
— Дойдем и до этого. У должнократии, Бадер, имеется великолепный способ обезоруживания потенциальных врагов. Она принимает в свои ряды лучших представителей низших классов и соблазняет на это самых предусмотрительных из богатых акционеров. Зарплата высших чинов должнократии так велика, что поневоле задумаешься, где лучше: у них или среди членов старых предпринимательских семей.
— Это новое явление в политической экономии, Бадер. В эпоху должнократии лучшие представители как высшего, так и низших классов, то есть наиболее способные возглавить восстание, уходят к должнократам. Хотите пример? При феодализме третье сословие едва ли могло рассчитывать на слияние с классом феодалов. Отдельные случаи, конечно, бывали, но только отдельные. Что из этого следует: то, что лучшие умы третьего сословия остались при нем и начали плести заговоры по свержению феодализма. Англичане оказались почти единственными, кто понял опасность такого положения вещей; они стали возводить в рыцарское достоинство и делать лордами наиболее выдающихся буржуа и даже рабочих. Дело дошло до того, что в Палате Лордов почти не осталось пэров. Даже руководителей так называемой лейбористской партии и то делают графами по уходе в отставку.
— А чем плохое решение? — вставил словечко Рекс. — Достигаешь вершин благодаря самому себе.
Дэйв Циммерман кивнул, но вид у него был удрученный.
— Здесь таятся свои опасности. Искусственное раздувание штатов — этим грешат не только профсоюзы. Подобные процедуры широко практикуются в политических партиях, в армии, в бизнесе и банковском деле, в государственных и религиозных организациях. Те, кто принадлежит к нам, вознаграждаются и поощряются за безделье.
Внутренняя структура общества неимоверно усложнилась. Оценить деятельность того или иного человека становится все тяжелее. Раньше было куда проще: сразу видно, какой ты фермер, шахтер или охотник. Да и классного ювелира или столяра нетрудно распознать с первого взгляда. В профессиях третьей руки еще можно определить хорошего учителя или полисмена, но для этого приходится как следует попотеть. Что же касается тех, кто владеет профессиями четвертой руки, то они сами себе хозяева.
— Ну и неделька мне выпала: сплошные лекции, — пробормотал Рекс.
— Извините. Постараюсь быть кратким. При должнократии, Бадер, продолжают процветать явления вроде фаворитизма, кумовства, местничества, хотя, казалось бы, их должны были вывести под корень в первую очередь. Сегодняшняя ситуация такова, что, скажем, председателю совета директоров транскора совсем необязательно обладать специальными знаниями о той отрасли промышленности, в которой действует его компания. Глава Международных средств связи, к примеру, вовсе не обязан разбираться в устройстве видеофона, как и его ближайшие заместители. А среди национальной политической бюрократии дело обстоит того хуже. Какой–нибудь идиот наподобие сенатора Сэма Хукера — кажется, ну сидел бы дома и не высовывался, а он занимает самый высокий пост. Кстати сказать, постарайтесь–ка припомнить всех руководителей нашего государства с начала века. По–вашему, скольких среди них можно назвать умными и честными?
— Примерно половину, — сказал Рекс сухо.
— Мечтатель, — ухмыльнулся Дэйв Циммерман.
— Пусть так. Ну и что?
— Должнократия с ее системой одного голоса за один заработанный доллар правит страной. С учетом того, что один процент должнократов — высшие чиновники транскоров — получает в виде зарплаты колоссальные суммы и что у большей части граждан вообще нет голосов, поскольку они живут на НПН и голосов заработать не могут, мы можем сказать, что верховная должнократия самоувековечивается.
— И?
— Поэтому, Рекс Бадер, необходимо вернуться к демократии. Сегодня на тот или иной пост в промышленности человек назначается сверху, причем предположительно он выбирается из числа наиболее квалифицированных специалистов. На любой пост: от десятника до управляющего отделом или даже целой отраслью. А те, кто наверху, назначают сами себя: так сказать, за заслуги.
— Значит, вы хотите, чтобы всех выбирали снизу? От десятника до управляющего?
— Да.
— Но это синдикализм.
— Нам не нравится это слово. Оно — порождение девятнадцатого века и нынче уже превратилось в набор звуков. Помимо этого синдикалисты так перемешались с анархистами, что трудно сказать, где кончаются одни и начинаются другие. А мы не анархисты. В постиндустриальном обществе это было бы просто нелепо.
— О'кей. Значит, вы современное течение синдикализма. Какое же отношение это имеет ко мне и к идее Роже о всемирном правительстве, опирающемся на транскоры?
— Хотите еще выпить?
— Нет, хочу получить ответ.
Циммерман подался вперед и произнес торжественно:
— Мы верим во всемирное правительство. Здесь мы солидарны с Фрэнсисом Роже и его присными. Но, кроме того, мы подозреваем — и даже уверены, — что в Советском комплексе есть люди, которые разделяют наши мысли. У них там верхушку должнократии составляют в основном члены партии, которые самоувековечивают себя, которые занимают ключевые управленческие, политические или военные посты. Но их ученые, инженеры, техники, то есть те, от кого на самом деле зависит жизнь страны, должны испытывать к существующей системе не меньшее отвращение, чем мы тут. Выполняя задание Роже, вы легко сможете войти в контакт с такими людьми, Бадер.
— И что я им скажу?
— Когда наступит время перемен, когда придет пора правительству национального суверенного государства уступить место правительству всемирному, на какой–то срок в мире неизбежно воцарится хаос. И вот тогда мы, если нам удастся скооперироваться с нашими единомышленниками в Советском комплексе, получим возможность воплотить в жизнь свои намерения.
— Ну что ж… — протянул Рекс вставая. — Послушайте, могу я получить обратно свой видеофон?
Циммерман тоже поднялся; маска добродушия сползла с его лица.
Он сказал:
— Вся карьера вашего отца, Бадер, и ваше собственное досье свидетельствуют о том, что вы обладаете социальной сознательностью и понимаете, что такое долг перед обществом, в котором вы живете.
— Разумеется, разумеется. Так как насчет моего видеофона?
Циммерман сощурил глаза, потом молча повернулся, подошел к двери и распахнул ее.
В соседней комнате сидел тот самый человек, который исчез из бара вместе с видеофоном Рекса. Продолжая хранить молчание, Циммерман мотнул головой в сторону Бадера.
Его сообщник наклонился, взял с пола объемистый портфель, поставил его себе на колени и расстегнул «молнию». Как показалось Рексу, изнутри портфель был облицован свинцом или каким–то другим металлом сероватого цвета. Вынув из портфеля видеофон, человек протянул его Бадеру и прижал к губам палец, показывая, что необходимо сохранять молчание.
— Совсем ополоумели, — пробормотал Рекс и направился к выходу.
Выйдя от Циммермана, Рекс не раздумывая вызвал машину и на ней добрался до здания, в котором находились кабинеты высших должностных лиц Международной корпорации средств связи. Он вошел в тот же самый подъезд, через который совсем недавно ввел его сюда Темпл Норман. Навстречу устремился уже знакомый Рексу привратник.
— Я хочу видеть мистера Роже либо мистера Нормана, — сказал Рекс.
«Болгарский адмирал» искоса поглядел на него, потом слегка поклонился:
— Слушаюсь, сэр.
Повернувшись к экрану у себя за спиной, он произнес несколько слов, подождал, снова что–то сказал, подождал еще минут пять.
Наконец он обратился к Рексу:
— Одну минуту, сэр.
Минута растянулась довольно надолго, но в конце концов в холл из лифта выпорхнула изысканно одетая девица.
МСС знает, чем привлечь людей, подумал Рекс.
Девушка спросила:
— Мистер Бадер?
— Да.
— Следуйте за мной, пожалуйста.
Она повела его той же дорогой, по которой они несколькими днями раньше шли с Норманом. Рекс подумал, что прекрасно бы добрался и сам.
Но войдя в особняк, девушка повернула совсем в другую сторону. И дверь, перед которой она остановилась, была не столь массивной, как в кабинете председателя совета директоров МСС.
Девушка сказала в экран:
— Здесь мистер Бадер, мистер Норман.
Дверь распахнулась. Рекс Бадер переступил порог, а его провожатая удалилась.
Когда занимаешь высокий пост, можно пренебрегать формальностями: скажем, не иметь в кабинете письменного стола, как Фрэнсис У.Роже. Но Темплу Норману эти сверкающие вершины пока что только грезились, и потому в его кабинете стол был.
Норман сказал:
— Приветствую вас, мистер Бадер. Вы передумали и решили все–таки принять предложение мистера Уэстли?
— Пока нет. Я хотел бы переговорить по этому поводу с Роже.
Норман встал. Он выглядел таким же безукоризненным и высокомерным, как и при первой встрече.
Тоже мне аристократ, мысленно ругнулся Бадер. Небось оскорбится, если сказать ему, что основатель их семейки был немногим лучше заурядного бандита.
Норман сказал:
— Я связывался с мистером… Как вы его назвали?
— Не прикидывайтесь, — бросил Рекс раздраженно. — Я же детектив. Неужели вы думаете, что я не выяснил, кто вы есть на самом деле?
Темпл Норман кашлянул и поглядел на Рекса с видом оскорбленной невинности:
— Ну что ж, хорошо. Пока вы поднимались сюда, я связался с мистером… хм… Роже. Он вас незамедлительно примет.
Они спустились этажом ниже, свернули за угол и очутились перед дверью в кабинет промышленника.
Сработал опознавательный экран, и дверь открылась. Рекс Бадер не переставал удивляться. Не считая привратника и девушки, он не встретил до сих пор в этом здании ни единого человека, кроме Темпла Нормана. Но разве председатель совета директоров, вероятно, крупнейшего в мире транскора может быть затворником?
Фрэнсис Роже сегодня был одет более официально, чем в прошлый раз: костюм, небесно–голубого цвета рубашка и галстук в тон. Когда посетители вошли, он стоял у окна. Повернувшись, он насмешливо глянул на Рекса и протянул руку.
— Садитесь, мой дорогой Бадер. Вы наконец–то передумали?
— Возможно ли прослушать вашу комнату? — вместо ответа спросил Рекс.
Глаза Роже удивленно расширились.
— Вряд ли. По правде сказать, мистер Бадер, это одно из самых надежных убежищ. Помимо всего прочего я постоянно держу включенным скрэмблер. А в диапазоне его действия не будет работать ни один электронный прибор.
Рекс сел.
— Понятно. Послушайте, но почему все–таки я? Почему именно меня вы выбрали в качестве связника?
— Вас выбрали компьютеры, мой дорогой Бадер. Вы единственный — почти единственный — частный детектив во всех Соединенных Штатах, который отвечает установленным нами требованиям.
— Каким же?
— Не считая обычных, вроде физического и душевного здоровья, можно сказать, что главное требование было одно: приличное знание политэкономии. Согласитесь, редко кто из людей вашей профессии обладает подобной квалификацией. Разумеется, есть агенты ВБР, которые в политэкономии разбираются дай бог каждому, но нам нужен был именно частный детектив, а не государственный служащий.
— Понятно. Скажите, а как насчет оплаты? Вы что–то говорили о солидном вознаграждении.
— Говорил — и от слов своих не отказываюсь. Вы не возражаете против десяти тысяч псевдодолларов в неделю при том условии, что я нанимаю вас по меньшей мере на месяц?
Рекс присвистнул.
Темпл Норман стоял так, что шеф не мог видеть выражения его лица: он улыбался.
Рекс покачал головой.
— Извините, псевдодоллары мне не нужны. Я хотел бы, чтобы МСС перевела пакет своих акций на мой счет в швейцарском банке.
Роже недоумевающе поглядел на него.
— Зачем вам это?
— На случай, если придется удирать. Переведите на мой счет, скажем, в бернском банке на сорок тысяч долларов своих акций, и я соглашусь на ваше предложение.
Темпл Норман воскликнул возмущенно:
— А где у нас гарантии того, что вы не направитесь прямиком в Швейцарию, чтобы получить акции и благополучно исчезнуть вместе с ними?
Рекс ответил сухо:
— По–моему, в досье сказано, что одна из черт моего характера — честность.
Фрэнсис Роже сурово поглядел на своего подчиненного.
— Вам все ясно, Темпл? Хорошо, мистер Бадер, я согласен. Хотя, должен вам сказать, все эти предосторожности ни к чему. У вас будет великолепное прикрытие. Этот проект держится в величайшем секрете.
— Ха! — хмыкнул Рекс.
— Простите?
— Нет, ничего. Давайте обговорим подробности.
Несколько часов спустя, когда Рекс вышел из лифта в холл, в руках у него был новенький кейс.
— Вы не вызовете мне машину? — попросил он привратника.
— Слушаюсь, сэр!
О косых взглядах больше не было и речи.
Но вызывать машину не потребовалось. Едва Бадер вышел из подъезда, рядом с ним притормозил официального вида лимузин, за рулем которого сидел Таг Дермотт. Справа от него развалился на сиденье Джон Микофф. Дермотт прорычал:
— Собирайся, Бадер. Шеф хочет потолковать с тобой кое о чем.
— Знаю, — ответил Рекс.
Рекс Бадер сказал Джону Кулиджу:
— В этом деле есть еще один момент.
— Какой же?
Лицо директора Всеамериканского бюро расследований оставалось все таким же бесстрастным.
— Несмотря на уверения полковника Симонова, я опасаюсь, что двойная игра может привести, скажем так, к неприятностям. А эти люди, они просто купаются в деньгах. Они в состоянии купить что угодно…

5 

Через месяц с небольшим после того, как он согласился приняться за работу, предложенную ему Роже, Рекс Бадер сел в вертолет, который доставил его а международный аэропорт, расположенный в двадцати милях от Лонг–Бич, а оттуда на сверхзвуковом лайнере добрался до Восточно–Средиземноморского аэропорта, покачивавшегося на морских волнах в пятнадцати милях от Канн и Ниццы. Пересев на другой самолет, он прилетел в Геную, откуда ему предстояло добираться до Праги на заранее заказанном электропаровом лимузине.
Никогда раньше ему не доводилось путешествовать с такой помпой, но что поделаешь: он был обязан вести себя соответственно придуманной для него легенде.
Две с лишним недели Рекс вгрызался в материалы, понимания которых настойчиво требовал от него Фрэнсис Роже. Надо признать, что промышленник на самом деле со своей стороны всячески старался обеспечить всему делу наивозможно большую секретность. Обучением Бадера руководил Темпл Норман, который передавал ему списки книг, стандарты МСС, различные статьи и вырезки из газет. Всего трижды — да и то лишь в силу необходимости — Рексу позволено было встретиться с другими людьми. Как он понял, все они были экспертами по международным политическим или экономическим проблемам, однако имен их он так и не узнал.
Постепенно Рекс начал отдавать себе отчет в том, чего же действительно добивается Роже. От него требовалось только установить контакт с коллегами американских должнократов в Советском комплексе. Если все пройдет успешно, вот тогда наступит время для установления более тесных связей.
Рекс с неохотой признался себе, что он — всего лишь пешка. На нем явно хотели выяснить, какие опасности могут угрожать проекту. Потому и сумма гонорара астрономическая — надо же чем–то успокоить подопытного кролика.
Как–то, когда они сидели в кабинете у Роже, Темпл Норман вручил Рексу международную кредитную карточку — в дополнение к обычной личной кредитной карточке, встроенной в карманный видеофон.
— И как широко мне дозволяется ею пользоваться? — поинтересовался Бадер.
— На ваше усмотрение, мой дорогой Бадер, — отозвался Роже. — Те лица, с которыми вы должны установить контакт в Советском комплексе, принадлежит к самым высоким кругам. Поэтому вас вряд ли кто примет всерьез, если вы явитесь к ним как турист, путешествующий третьим классом. Вы должны разыгрывать зажиточного американца, останавливаться в лучших отелях, питаться в лучших ресторанах и запивать кушанья лучшими винами.
— Звучит неплохо, — согласился Рекс. — Но как мне удалось так быстро разбогатеть? Ведь ваши противники тоже могут заглянуть в мое досье, и им не составит труда выяснить, что я всю жизнь прожил на НПН.
— Не беспокойтесь. На ваш счет уже переведена значительная сумма. Скажем, наследство, которое вам оставил ваш отец, покойный профессор Бадер.
— Мой отец оставил мне сотню–другую книжек, несколько фамильных реликвий да поношенную одежду, — сухо заметил Рекс. — Он имел обыкновение все, что у него было, раздаривать нищим. В результате, когда он умер, я остался гол как сокол. Мне даже пришлось продать все книги, потому что иначе я не сумел бы закончить колледж.
— Это все мелочи, — вмешался Темпл Норман. — Предположим, данная сумма составляла траст–фонд, которым вы не имели права воспользоваться вплоть до сегодняшнего дня. В общем и целом ваш кредит ничем не ограничен. Но не забудьте, пожалуйста, что мы имеем доступ к компьютерам Национального финансового центра. Если обнаружится, что вы тратите деньги на норковые манто, шедевры Рембрандта или кольца с бриллиантами, ваш счет незамедлительно будет закрыт.
Взгляд Рекса был достаточно красноречив.
Роже погрозил своему подчиненному пальцем:
— Не надо так, мой дорогой Темпл. Мы же доверяем мистеру Бадеру.
Он снова повернулся к Рексу.
— Вкратце ситуация заключается в следующем. Мы уже перемолвились словечком–другим со своими советскими коллегами на различных международных конференциях. Разумеется, все делалось крайне осторожно, ибо на совместных конференциях представителей Запада и Советского комплекса тайная полиция просто свирепствует. Нужно глядеть в оба. Но так или иначе, мы подготовили почву для вашего появления у них.
Рекс заерзал на стуле.
— Я никак не могу понять одной вещи. Здесь, на Западе, транскорам, по всей видимости, не составит труда прийти к власти как в крупных странах, так и в малых. Но как вы проникнете за Железный занавес?
Роже уставил на него палец.
— Железный занавес, Бадер, начал ржаветь вскоре после того, как опустился. Транснациональная корпорация не может справиться со своей ролью только в том случае, если отсутствует экстенсивное промышленное развитие. Вот уже с полвека, как вы можете снять телефонную трубку и связаться с любым абонентом в Будапеште, Пинске, Белграде, Ленинграде — в общем, в любой советской стране. Вторжение транскоров на коммунистическую территорию началось с Югославии: именно там выстроили свои заводы «Фольксваген» и «Фиат». Болгария первая допустила к себе «Кока–колу»: это случилось в 1967 году. Примерно в то же время поддались и русские, когда решили наладить массовое производство автомобилей. «Фиат» построил у них свой завод. Американские авиакомпании начали выполнять рейсы в Москву. Но главное, мой дорогой Бадер, — это средства связи. Некогда советские власти пытались глушить наши радиопередачи, но с появлением спутниковых систем положение коренным образом переменилось. Даже в самых отдаленных селениях Сибири можно принимать программы американского, греческого или аргентинского телевидения, дублированные компьютером–переводчиком.
Рекс пожал плечами.
— Наверно, вы правы. Ультраиндустриализация постепенно охватывает весь мир, и вряд ли такие страны, как Россия и Китай, останутся в стороне. Ладно. Так как же мне установить контакт с вашими предполагаемыми приятелями?
Фрэнсис Роже сцепил пальцы.
— Вам не нужно этого делать.
Рекс вопросительно поглядел на него.
— Они сами выйдут на связь. Вы же сперва отправитесь в Прагу и будете вести себя там как богатый турист, для которого это путешествие в Советский комплекс — первое. Вам надлежит поступать так, как поступают все другие туристы. А относительно связи — не волнуйтесь.
— Ну, свяжутся они со мной, а что потом?
— С этого момента вас мало что ограничивает, мой дорогой Бадер. Вы поедете, куда они вам скажут, и будете внимательно прислушиваться к их словам. В конце же концов вы вернетесь обратно в Америку и сообщите мне, что вам удалось сделать.
— Никаких докладов по обычным средствам связи, да?
— Естественно. Все при личной встрече.
— Как же мне отличить наших от не наших? По какому признаку?
— Паролем для тех, кто обратится к вам, будет слово «Байрон». Вы же должны в свой ответ вставить слово «Шелли». Система абсолютно надежная. Единственные три человека в Соединенных Штатах, которым известен этот код, находятся сейчас в моем кабинете.
Почти всю следующую неделю Рекс получал инструктаж у Джона Кулиджа и полковника Ильи Симонова.
При последней встрече Кулидж сказал:
— Может так случиться, Бадер, что нам понадобится связаться с вами в то время, когда вы будете находиться на территории Советского комплекса. На этот случай запомните следующее: наш человек будет пользоваться тем же самым кодом, только он скажет «Шелли», а вы должны будете ответить «Китс».
Рекс удивился.
— Я же вам ничего не рассказывал про этот код. По правде сказать, потому, что считал его сущим пустяком.
Илья Симонов ухмыльнулся.
В голосе Кулиджа послышались самодовольные нотки:
— Рекс Бадер, позвольте вам напомнить, что я все–таки — директор Всеамериканского бюро расследований.
Рекс поглядел на советского полковника.
— Насколько я понимаю, все собираются держаться в стороне вплоть до моего возвращения. Я это вот к чему: если ваши агенты будут крутиться возле меня, можно сразу сказать, что вся затея пойдет прахом. Люди, которые меня посылают, не дураки.
Симонов кивнул.
— Обещаю, Бадер, что моих людей вы не увидите. Мы даже не будем подслушивать ваши телефонные разговоры. Я вполне сознаю, что если мы попытаемся это проделать, те, с кем вам надлежит вступить в контакт, сразу об этом узнают. Так что мы останемся далеко–далеко, на заднем плане. Новый пароль вам дается только на крайний случай, которого, я уверен, не представится.
— О'кей. Он скажет «Шелли», я отвечу «Китс», и это будет означать, что передо мной ваш агент.
Кулидж сказал:
— Да, еще одно. Я даю вашему карманному видеофону Приоритет второй степени при доступе к Национальному банку данных.
— Приоритет второй степени? — нахмурился Рекс.
— Возможно, вам неизвестно об этой системе. Обычный гражданин имеет четвертую степень. Она может запрашивать из банка данных обычные материалы, заказывать книги и различные сведения из повседневной жизни. Приоритетом третьей степени пользуются особые категории граждан, такие, как, скажем, врачи, которые могут по работе заглянуть в медицинскую карточку любого человека, или полицейские — для проверки криминальных записей. Вторая степень, которой вы теперь обладаете, позволяет получать всю информацию, кроме, разумеется, сверхсекретной, то есть военной и тому подобной. Последняя выдается лицам только с Приоритетом первой степени, а таких, могу сказать вам прямо, наберется немного.
— О'кей, — кивнул Рекс. — Честно говоря, не могу себе представить, зачем бы мне понадобилось проникать в банк данных глубже четвертой степени, но все равно спасибо.
Один день он целиком провел с Софией Анастасис. На ее автомобиле они забрались далеко в сельскую глушь.
Рекс и мисс Анастасис сидели на заднем сиденье, а Луис и Гарри расположились впереди и как будто не прислушивались к разговору.
У прекрасной Софии мало что нашлось сказать нового. Ее задание было простым. Она хотела, чтобы Рекс по возвращении передал ей полный список тех лиц, с которыми он установил связь в Советском комплексе. Она хотела знать о возможных встречах американских и советских должнократов в будущем. Она хотела знать, как относятся советские промышленные менеджеры к идее Роже о всемирном правительстве, опирающемся на транскоры.
Разговор же она закончила следующей тирадой:
— Ах да, еще одно. На территории Советского комплекса уже находятся несколько наших агентов, с какими целями — вас не касается. Существует весьма малая вероятность, что нам придется вступить с вами в контакт. Мы будем использовать все тот же базовый код, только вам скажут «Китс», а вы ответите «Колридж».
Рекс изумленно воззрился на нее.
— Откуда вы узнали про этот код? — воскликнул он.
Сидевший впереди Луис хохотнул.
Едва Рекс вошел в свою квартиру, раздался сигнал телебустера. Усевшись поудобнее в кресло, Бадер нажал кнопку включения. На экране появилось нордическое лицо Дэйва Циммермана. Он опять улыбался.
— Что вам нужно? — спросил Рекс. — Что же это вы: ведь наш разговор могут подслушать.
— Не могут, — отозвался Циммерман.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
— Ну ладно. Что вам нужно?
— Завтра в путь–дорожку, а?
— Откуда вы знаете?
Циммерман проигнорировал вопрос:
— Мы не в состоянии заплатить вам, Бадер. Однако мы были бы весьма признательны, если бы вы сообщили нам, что вам удалось разузнать. Вероятно, нашему человеку…
— О нет, — запротестовал было Рекс.
— …придется выйти с вами на связь. Код будет прежним, только он скажет…
— Знаю, — прорычал Рекс, — «Роберт Бернс».
Брови собеседника поползли вверх.
— Как вы узнали?
— Больше некому! — рявкнул Рекс и отключился.
Он недоверчиво уставился на экран. Все это уж очень смахивает на фарс. Роже хочет, чтобы он предпринял тщательнейшим образом законспирированное путешествие в Советский комплекс и установил там контакт с единомышленниками американского магната, разделяющими его идею о создании всемирного правительства, которое опиралось бы на транскоры. София Анастасис из «Международного производства всякой всячины» полагает, что такое развитие событий будет во вред организации, некогда именовавшейся мафией, и желает знать все подробности. Джон Кулидж и те, кто стоит за ним, опасаются, что изменение существующего положения приведет к устранению со сцены правительственной и военной бюрократии, и потому хотели бы не допустить подобного. Полковник Симонов выражает те же самые идеи — только с советской точки зрения. Дэйв Циммерман обеими руками за всемирное правительство, однако ему нужно, чтобы должнократы получали свои посты выборным путем, снизу, а не назначались бы сверху.
И каждый из них до мозга костей уверен, что уже его–то роль в этом деле никому не известна!
Рекс вставил видеофон в свой стандартный телебустер и сказал:
— Приоритет второй степени. Мне нужно досье Дэйва Циммермана. Личный номер 10–КЛ–224–200.
Кажется, так. Бадер видел этот номер всего только раз, когда рассматривал отобранный у Циммермана видеофон.
Да, так. На экране появилось досье. Можно было бы, разумеется, воспользоваться видеофоном, но большой экран удобнее.
Рекс стал просматривать материал. Все как обычно. Коэффициент интеллектуальности 138, обучался в одной из лучших технологических школ, окончил ее с отличием. Специалист по компьютерам.
Так–так. Кое–что проясняется. Друг Дэйв Циммерман, оказывается, работает техником в Национальном банке данных в Денвере. То есть имеет доступ к информации и к средствам подслушивания и слежения за теми, кого подслушивают.
Криминальные записи. Негусто. В годы Азиатской войны Циммерман поставил свою подпись под несколькими мирными петициями. Участвовал в антивоенных демонстрациях, однажды при столкновении демонстрантов с полицией был арестован. Дело замяли. Никакого упоминания о подрывной деятельности.
Рекс призадумался. У Циммермана достаточно свободный доступ к информации, не мог ли он стереть какие–либо сведения о себе? С другой стороны, вполне возможно, что ВБР обладает дополнительной информацией, которую просто не передает в Национальный банк данных. Все может быть.
Кто следующий, София Анастасис? В ее досье какие–либо важные сведения точно так же отсутствовали. Коэффициент интеллектуальности 132. Сорок два года. Ни за что бы не дал, подумал Рекс. Обучалась в одной из лучших женских школ, потом прослушала курс бизнеса в университете. Имеет докторскую степень. Вот так–то! Входит в состав совета директоров «Международного производства всякой всячины», но чем занимается конкретно — неизвестно. Криминальные записи? Ни единой, даже правила дорожного движения и то не нарушала. Лишь в самом конце досье Рекс натолкнулся на кое–что интересное. Там значилось: «Дополнительная информация — Приоритет первой степени».
Потом он ознакомился с досье Фрэнсиса Роже и Темпла Нормана и узнал для себя мало нового. Сплошная тишь да гладь. Высокий коэффициент интеллектуальности, весьма приличное образование. Потрясающая деловая карьера. Никаких криминальных записей.
Рекс фыркнул, потом подумал про Гарри с Луисом, охранников Софии Анастасис или, быть может, ее личных секретарей. Кто их разберет? Но он не знает ни их фамилий, ни личных номеров. Да это и ни к чему.
Довольно долго он сидел перед экраном, потом проговорил:
— Досье Джона Кулиджа, директора Всеамериканского бюро расследований.
На экране появилось лицо Тага Дермотта: он кисло улыбался.
— Рекс, Рекс, — укоризненно произнес он, — ты зарвался. Это информация первой степени.
Бадер передернул плечами.
— Я просто хотел узнать, где кончается моя вторая.
— Хотеть не вредно, приятель, — сказал Дермотт. Его изображение исчезло.
Раздраженный Рекс бросил:
— Досье Тага Дермотта, агента ВБР.
Ему ответил механический голос:
— Информация отсутствует. Уточните, пожалуйста. Каков личный номер данного лица?
— Будь я проклят, если знаю! — проворчал Рекс. — Спрятался, понимаешь, за семью замками!
Подумав немного, он попросил:
— Полковник КГБ Илья Симонов. Его досье, пожалуйста.
Он ожидал, что его отфутболят, но вместо этого получил самый объемистый из всех материал. В Национальном банке данных сведений об Илье Симонове было значительно больше, чем о ком–либо из тех, кем Рекс интересовался раньше. Жизнь советского разведчика была в его досье описана едва ли не день за днем.
Помимо стандартных данных о происхождении, коэффициенте интеллектуальности, возрасте, образовании в досье имелись всякого рода интересные подробности. Например, полковник, оказывается, был удостоен Золотой Звезды Героя Советского Союза — награды, которую просто так не дают, как и британский Крест Виктории, немецкий «За заслуги» или американскую Почетную Медаль. Политики и штабные вояки о подобной награде могут только мечтать. Что же такого Симонов сделал, чтобы ее заслужить?
Помимо этого Рекс выяснил, что агент КГБ однажды участвовал в Олимпийских играх, завоевал бронзовую медаль в фехтовании, серебряную в стрельбе из пистолета и еще одну, бронзовую, — в стрельбе из пневматической винтовки. Да, такому только попадись… Рекс даже моргнул, увидев список разведчиков, контрреволюционеров и других врагов советской власти, разоблаченных Ильей Симоновым. Ну и полковник! Судя по всему, он получил от своего руководства полную свободу действий.
Да, Симонову лучше не наступать на ноги. Вся беда в том, что именно это Рекс и собирался сделать.
Ему приказано было отправиться в Прагу и вести себя там, как подобает солидному состоятельному американскому туристу. Ну что же, вот он и в Праге. Первый раз в своей жизни Рекс Бадер оказался за Железным занавесом, который, если верить Фрэнсису Роже, насквозь проржавел. В молодости Бадер совершил обычный тур по Западной Европе, Лондон — Париж — Рим. Но в Чехословакии все было по–иному.
Лимузин подвез его к отелю «Новая Ялта», расположенному на Вацлавской площади, в самом центре города. Номер ему выделили на удивление приятный: большие комнаты, высокие потолки, никакой ультрамодерновой мебели, к которой он привык дома.
Вообще у Рекса сложилось впечатление, что здесь отдают явное предпочтение древним искусствам и традициям. Столь явное, что даже в холле отеля за конторкой сидит живой портье. На Западе же, а особенно в Северной Америке, гостиницы почти полностью автоматизированы.
Когда он наконец устроился, приспело время перекусить. Рекс сначала решил было заказать еду в номер, но потом передумал. Ему приказано было гулять по окрестностям, дабы с ним могли установить связь. Вряд ли какой–нибудь советский единомышленник Роже заявится к нему прямо в гостиничный номер.
Спустившись в холл. Рекс подошел к портье.
— Вы говорите по–английски, — сказал он, это было скорее утверждение, а не вопрос.
Портье ответил ему на безукоризненном английском:
— Товарищ Бадер, в наше время любой человек, который кончил школу, знает английский. Быть может, для международного языка это не лучший выбор, но вообще–то его никто преднамеренно и не выбирал.
Рекс озадаченно нахмурился.
Портье рассмеялся.
— Так обычно говорят русские, но они тут ничего не могут поделать — уж слишком далеко все зашло. Все началось с Британской империи, самой крупной из известных в истории. А еще Америка — крупнейшая финансово–промышленная держава. В годы второй мировой войны, когда резко возросло количество морских и воздушных перевозок, возникла острая необходимость в международном языке — чтобы давать указания по посадке самолетов, чтобы вводить корабли в порт, чтобы вести радиопереговоры. И как самый распространенный язык в мире был выбран английский. Это означало, что его должен был выучить каждый пилот и каждый радист, капитан любого судна и его помощники. А также все портовые чиновники, будь они по национальности греками, бразильцами, русскими или китайцами. Поэтому английский начали изучать в школах всех стран мира.
Рекс кивнул:
— Похоже, вы правы. Я тут на днях читал одну статью. В ней говорилось, что когда шведы, норвежцы и датчане объединили свои авиакомпании в Скандинавскую, им пришлось решать, на каком общем языке будут разговаривать летчики и служащие аэропортов. И какой язык они выбрали? Ни норвежский, ни шведский, ни датский — английский! О'кей, значит, любой образованный человек сегодня знает английский язык. В таком случае скажите мне, пожалуйста, какой в вашем городе лучший ресторан?
Портье произнес мягко:
— Лучший ресторан — в нашем отеле, товарищ Бадер.
— Чудесно. Но у меня сегодня что–то нет настроения обедать в ресторане при гостинице. Что вы еще можете мне порекомендовать?
— Загляните в «Таверну Вальдштейна», это на Томасской, дом 20. Старый трактир с винным погребом. Очень живописный.
— О'кей. Ваши автомобили тоже понимают английский?
— Разумеется. Мы же не варвары, товарищ Бадер. Если надо будет, они поймут и любой другой язык, поскольку наши автоматизированные такси оборудованы компьютерами–переводчиками с большими возможностями. Словом, как и у вас.
— Понятно. Не могли бы вы вызвать мне автомобиль?
Когда Рекс Бадер вышел на улицу, машина уже поджидала его. Распахнулась дверца, он забрался в салон.
— «Таверна Вальдштейна», Томасская, 20, — сказал он.
— Да, товарищ, — отозвался механический голос.
Рекс огляделся. Пожалуй, по внутренней отделке салона здешние такси немного уступали своим западным собратьям. Они, как и отель, принадлежали все–таки вчерашнему дню.
— Я не вижу монетного паза, куда мог бы вставить свою международную кредитную карточку, — заметил Рекс.
— Транспортные перевозки в Советском комплексе бесплатны, — ответил механический голос.
Рекс откинулся на спинку сиденья.
— Правда? А почему?
Последнее вырвалось у него само собой.
Робот довольно надолго замолчал. Когда он заговорил снова, голос его был каким–то другим — более человеческим, что ли.
— Потому что было решено, что гораздо экономичнее будет не загружать компьютеры подобной работой. Это позволило практически полностью автоматизировать весь транспорт в Комплексе.
Бадеру потребовалось лишь несколько секунд, чтобы признать правоту подобного решения. Там, дома, транспортные компании — это гигантские образования, в высокой степени интегрированные, но все же находящиеся в частных руках и зависящие от получаемой прибыли. И компьютерам приходится работать, что называется, не покладая рук. Пускай это будет даже короткая поездка в автоматизированном автобусе по подземному сверхскоростному шоссе, поездка, стоимость которой меньше одного псевдодоллара, — все равно компьютер должен вычесть данную сумму из счета пассажира и перевести ее на счет транспортной компании. А за день таких вот мизерных выплат набегает не один миллион. Интересно, что случилось бы с постиндустриальным обществом, не появись так вовремя компьютеры?
«Таверна Вальдштейна» оказалась именно такой, как ее описал портье, и, по мнению Рекса Бадера, походила больше на музей, чем на кафетерии–автоматы псевдогородов Запада. Рекс едва ли мог припомнить, когда его обслуживал живой официант. Не то чтобы дома не было подобных заведений, но их посещали должнократы или члены старых семейств, а уж никак не те граждане, весь доход которых составляла сумма негативного подоходного налога.
Рекс посмотрел по сторонам. Таких, как он, сидящих за столиком в одиночестве, было немного. Чехи, по всей видимости, наслаждались едой и обществом друзей. Они смеялись, болтали и поглощали между делом громадные порции чудесно пахнувшей и очень аппетитной на вид пищи.
Ни один из посетителей не производил впечатления человека, который способен подойти к его столику и произнести, не разжимая губ, «Байрон навсегда» или что–нибудь в этом духе. Рекс пожал плечами. Не он затеял эту игру, не ему и беспокоиться об установлении контакта. По крайней мере, нет необходимости опасаться полиции. Им наверняка известно о его приезде, но они полагают, что он на их стороне.
Бадер подозвал официанта. В своем черном костюме с белым фартуком, повязанным вокруг талии, тот походил скорее на актера, который исполняет роль официанта. Он предложил Рексу на выбор несколько богемских и словацких национальных блюд.
Рекс вздохнул — названия ничего ему не говорили:
— Выберите что–нибудь по своему вкусу, ладно?
— Хорошо, товарищ. А какое вино вы предпочитаете?
Вино? В это время суток? Рекс снова пожал плечами. В конце концов, за все платит МСС. Так почему бы не гульнуть? Он предоставил решать вопрос с вином официанту.
Принесенная еда была приготовлена как будто из какой–то дичи. Скорее всего, из оленины. По крайней мере, Рексу так показалось, хотя до того он пробовал мясо оленя один только раз. Блюдо представляло собой кусок разваренного мяса, обильно политый ароматной подливкой, с гарниром из больших мучных клецек, которые официант назвал кнедликами, и зелени, то бишь красной капусты.
Выбранное официантом вино оказалось рислингом, изготовленным в Братиславе. Попробовав его. Рекс убедился, что оно сделано из натурального винограда. Ему как–то даже не приходило в голову, что в наши дни в Советском комплексе по–прежнему используют для приготовления вина натуральный виноград. Неужели они тут настолько отстали от западных лабораторий? Неужели они все еще отводят под виноградники громадные участки земли? Неужели они выжили из ума?
Однако вино было восхитительным. Рексу подумалось, что, может быть, в отличие от виски, водки, рома и джина, которые прекрасно поддавались синтезированию в лабораторных условиях, к вину подобная технология неприменима.
К вину и к пиву — как он выяснил некоторое время спустя.
Ни в этот день, ни вообще в эту неделю никто с ним на связь не вышел.
Придуманная для него легенда постепенно начала казаться Рексу довольно нелепой. Да, Прага чудесный город, прямо–таки не город, а музей под открытым небом. Прага ему очень нравилась. Нравилась еда, нравилось вино, нравились развлечения, куда более разнообразные, чем дома. А еще ему нравились девушки. Особенно одна немка, Брюнхильда да и только, с которой он столкнулся в «Викарке», ночном клубе, расположенном в пражском замке. Сперва он решил было, что девушка — полицейский агент, специально приставленный к нему, но потом вынужден был изменить свое мнение. Когда Рекс провел с ней несколько дней, до него дошло, что она, как говорили в старину, падшая женщина. Его это слегка удивило. Он считал, что подобных дам в Советском комплексе просто–напросто не существует. Его заинтересовали не столько ее прелести, сколько образ жизни этой девушки. Ему очень хотелось знать, как расплачиваются с падшими женщинами в эпоху кредитных карточек.
Выяснилось, что расплачиваются подарками. Женщина, которая живет на советский вариант НПН, обычно не испытывает трудностей с питанием, медицинским обслуживанием, жильем и одеждой. Но предметы роскоши тут, как и на Западе, — удовольствие не из дешевых. Рекс купил своей подружке сравнительно недорогую меховую пелеринку в одном из фешенебельных магазинов на Вацлавской площади. Делая эту покупку, он усмехнулся при мысли, что скажет Темпл Норман, когда увидит на дисплее, на что потрачена такая сумма. Ну и черт с ним! Частью задания Рекса Бадера было ознакомиться с укладом жизни в здешних странах. Именно этим он и занимается.
Однако со временем Рекс заскучал. Он вел себя как холостяк, сравнительно молодой и богатый. Он посетил Градчаны — некогда резиденцию королей Богемии, а ныне музей. Он снялся на фоне такой излюбленной туристами достопримечательности Праги, как старинные городские часы. Он заглянул в синагогу в бывшем еврейском гетто и был поражен тысячами тысяч имен, выбитых на ее стенах, — имен евреев, погибших в годы немецкой оккупации. Он с разных точек сфотографировал готический собор Святого Витта, где большей частью похоронены чешские короли. Однако все чаще и чаще ловил себя на мысли, что никакой богатый холостяк, будь он в здравом уме, не стал бы тратить на этот город целую неделю.
Восьмой день пребывания в Праге вознаградил долготерпение Рекса Бадера. Он уже посетил все памятные места. Побывал во всех ресторанах высшей категории, во многих ночных клубах и пивных барах. Безрезультатно. Оставались еще только два заведения, которые он раньше обходил стороной. Наиболее подходящим из них казался ресторан «У Флеку» — старая таверна, в которой, если верить туристическим справочникам, варили копченое черное пиво начиная аж с 1499 года. Легенда гласила, что первый владелец таверны перешел дорогу монахам, которые заправляли харчевней «У святого Томаса» и полагали, что только они умеют готовить копченое черное пиво, а потому объявили хозяина «У Флеку» приспешником дьявола. Того, похоже, это не особенно огорчило; как бы то ни было, оба заведения процветали и по сей день.
Рекс Бадер никогда не слышал о копченом черном пиве.
Попробовав его, он понял, что тот прозрачный слабенький напиток, к которому он привык у себя дома, вовсе не пиво.
В таверне «У Флеку» посетителей обслуживали пышногрудые девушки в национальных костюмах богемских крестьянок. Они клали перед вами на стол кружок, а на него ставили объемистую керамическую кружку с пивом.
Едва официантка замечала, что ваша кружка пуста, она тут же убирала ее, приносила другую, полную, и делала на кружке пометку карандашом. Узрев же, что ваш желудок не в состоянии более принимать в себя копченое черное пиво, девушка подходила, подсчитывала количество карандашных меток и предъявляла вам счет.
Таверна «У Флеку» представляла собой огромный зал, в котором посетители сидели за огромными деревянными столами, изготовленными, по всей видимости, несколько столетий назад. Столов было по меньшей мере двадцать, и большей частью они не пустовали. За некоторыми коротали вечер одиночки вроде Рекса, за некоторыми расположились романтические парочки, за некоторыми целые компании или семьи, иногда даже с грудными младенцами. Шум, гам, смех, кто–то пытался петь.
Все это было весьма живописно. В таверне имелся даже оркестр из четырех человек, облаченных в национальные костюмы полуторавековой давности и рьяно терзавших свои инструменты.
Рекс был очарован. Вернее сказать, очарование не проходило уже неделю. По первым своим впечатлениям он решил, что чехи на столетия отстали от Запада. Теперь же он начал приходить к выводу, что все совсем наоборот. Дело вовсе не в том, что Прага выглядела средневековой по сравнению с псевдогородами Соединенных Штатов. Не в том, что здесь можно пересчитать по пальцам жилые небоскребы в две тысячи с лишним квартир, с супермаркетами, театрами и всем прочим. Этот город не модерновый, а — как это будет по–немецки? — Gemutlich. Да, что–то вроде этого. И люди здесь спокойнее, чем в Америке, и больше радуются жизни. Эта их черта даже начала раздражать Бадера.
На деревянную скамью напротив опустился новый посетитель, официантка незамедлительно поставила перед ним кружок и полную кружку пива. Человек тяжело вздохнул и одним глотком опорожнил кружку наполовину.
— Ах! — только и сказал он при этом.
Рекс улыбнулся ему.
Человек махнул кружкой, словно говоря «Ваше здоровье!», и сделал еще глоток. Потом спросил:
— Vous etes un etranger?
Рекс, пригубив свое пиво, отозвался:
— Извините, я не говорю по–чешски.
— А, так вы англичанин! Я почему–то причислил вас к французам. Я большой поклонник всего английского. В студенческие годы я изучал английскую литературу и пришел к убеждению, что ваш лорд Байрон — величайший из поэтов–романтиков.

6 

Никто из сидевших за столом как будто не обращал на них внимания и не прислушивался к разговору. Рекс Бадер осушил свою кружку с копченым черным пивом. Словно по волшебству, перед ним тотчас же появилась другая, а на картонном кружке возникла еще одна карандашная метка.
— Американец, не англичанин, — поправил он. — Я разделяю ваши литературные симпатии, но должен сказать, что из поэтов романтического периода предпочитаю все–таки Шелли.
Обратившийся к нему крепко сложенный человек средних лет принадлежал, по–видимому, к зажиточным слоям общества. Он производил впечатление жуира, который, несмотря на свой высокий пост, отнюдь не против заглянуть иногда в заведение вроде «У Флеку» и пропустить пару кружек пивка, послушать грубоватую музыку, съесть сосиску или жирный гуляш. Это последнее блюдо было, очевидно, в таверне фирменным.
— И как вам наша Прага?
— Замечательно. Я вообще впервые в Советском комплексе. Тут много интересного. Много такого, что показалось мне удивительным.
— Да? — собеседник как будто заинтересовался. — И что же, например, удивило вас, сэр?
Рекс призадумался. Надо подстраиваться под предложенную тему разговора.
— Ну, скажем, я не ожидал, что вы живете в таком достатке. Книги, которые я читал, вселили в меня уверенность, что вы далеко отстали от Запада в доходе из расчета на одного человека.
Чех хохотнул:
— Понимаете, уважаемый. Запад — понятие достаточно растяжимое. Если вы обозначаете им все страны, которые не входят в Советский комплекс, то такие государства, как Чехословакия, намного впереди большинства из них по тому доходу, о котором вы упомянули. Но даже если вы имели в виду только Европу и Северную Америку, вы все равно ошибаетесь. Вы ошибаетесь, если считаете, что все капиталистические государства превосходят по доходам на душу населения советские страны.
Он отпил из кружки, прежде чем продолжить:
— Отчаянная конкуренция за больший валовой национальный продукт и доход на душу населения развернулась вскоре после второй мировой войны. Всем почему–то стало дело до этого. Некоторые даже прониклись убеждением, что по этим данным можно решить, что же лучше — капитализм или коммунизм.
— Я тоже так думал, — мягко заметил Рекс.
Собеседник его снова глотнул пива и затряс головой:
— Этим ничего не докажешь. Просто из любопытства я начал изучать данные, которые публиковала Организация Объединенных Наций. Из них следовало, что такие западные страны, как Италия и Япония, не говоря уже о Португалии, Испании и Греции, намного отстают в доходе на душу населения от Чехословакии, Восточной Германии, СССР и даже Венгрии. Но главное даже не в том, кто где находился, а в том, как быстро советские страны прогрессировали.
— Но уж западноевропейские–то государства развивались быстрее, чем восточные, — попытался возразить Рекс.
— Некоторые — да, некоторые — нет. Я не знаю, доводилось ли вам слышать о двоих ваших соотечественниках, Германе Кане и Энтони Винере из Гудзоновского института, которые в 1976 году опубликовали книгу под названием «Год 2000»?
— Я о них ничего не знаю.
Краем глаза Рекс Бадер наблюдал за другими посетителями таверны, подсевшими к ним за стол. Никто не прислушивался к их беседе — все вели свои собственные разговоры.
— Замечательная книга, — сказал чех. — Просто замечательная для работ такого рода. Они нарисовали таблицу общего дохода тридцати самых развитых государств и на основании ее вывели сроки, за которые та или иная страна достигнет валового национального продукта США уровня 1965 года; он составлял тогда 3600 долларов на душу населения. По их подсчетам, Швеции потребовалось бы на это одиннадцать лет. Канаде — двенадцать, ФРГ — шестнадцать, а ГДР — семнадцать. Франции — восемнадцать, Великобритании — девятнадцать, Чехословакии — двадцать, Японии — двадцать два, Италии — тридцать, а Мексике, учитывая темпы прироста ее населения, — сто шестьдесят два года.
Другими словами. Кан и Винер предвидели, что к 1982 году ГДР обойдет Францию и Англию, а Чехословакия, СССР, Польша и Румыния отстанут от нее не так уж далеко.
— Но, разумеется, самый большой ежегодный доход на душу населения был и остается в Соединенных Штатах, — заметил Рекс.
— Вы снова ошибаетесь. Самый высокий доход из расчета на одного человека и Кувейте, арабском государстве, которое торгует нефтью и население которого составляет всего полмиллиона человек. Кстати сказать, отметьте следующее. Высокий доход отнюдь не означает всеобщее благоденствие. Правящий Кувейтом эмир Сабах Аль–Салим — абсолютный монарх. Весь доход — больше полумиллиарда долларов в год идет ему в карман. Простым же арабам достается всего ничего.
Обычного человека заботит не то, каков доход его государства на душу населения, а то, сколько из этого дохода перепадает ему лично и на что он может данную сумму потратить. Если абсолютный монарх или бюрократическое правительство расходуют валовой национальный продукт по собственному усмотрению, тогда граждане этих стран живут на уровне бедности. Прикиньте, сколько потратило на так называемую оборону, на космические программы, на содержание бюрократического аппарата ваше государство.
— А ваше? — воинственным тоном спросил Рекс.
— Согласен. Наши страны безумствуют. Но в этом деле есть еще одна сторона. Каким образом создается валовой национальный продукт и ежегодный доход на душу населения? Раньше было проще. Достаточно было сложить, сколько надоено молока, сколько добыто железной руды, сколько поймано рыбы. Сколько стали изготовлено из этой руды, какое количество сыра сделано из молока и так далее. Однако со временем начали возникать всякие проблемы.
— Что вы имеете в виду? — спросил Рекс, подумав, что все должнократы, какой бы национальности они ни были, одним миром мазаны.
— Давайте вернемся к самому началу борьбы за увеличение валового национального продукта. В вашей великой стране был такой очень популярный комедийный актер — Роберт Хоуп. Его доход, насколько мне помнится, порою достигал миллиона долларов в год. Примерно в те же годы в Советском Союзе блистала Галина Сергеевна Уланова, народная артистка СССР, прима–балерина, которую считали величайшей в мире танцовщицей. Ее зарплата составляла около двадцати тысяч долларов в год; для русских это громадные деньги. Обе суммы, естественно, приплюсовывались к валовому национальному продукту той и другой страны. Разумеется, даже мистеру Хоупу не снились гонорары английских «Битлз», которые тоже входили в валовой национальный продукт Великобритании. А между тем в СССР в то же время более чем в шестидесяти городах имелись филармонические оркестры, зарплата дирижеров которых, вместе взятых, была меньше дохода «битлов».
Рекс хмыкнул.
— Кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните.
— Хорошо. Но самое нелепое еще впереди, ибо актер — это профессия третьей руки. В нашем современном постиндустриальном обществе большинство работающих имеет профессии четвертой руки. Как можно в денежном выражении оценить работу президента благотворительной организации? Или возьмем какого–нибудь известного психиатра, который обслуживает высокооплачиваемых членов общества, например популярного художника. В конце года он посылает ему чек на 25.000 долларов. Художник не моргнув глазом платит, а позже продает жене врача свою картину за ту же сумму. Таким образом, валовой национальный продукт увеличился сразу на 50.000 долларов. Но как оценить работу художника? Он может достичь высот Пикассо и получать миллион долларов за картину, на которую у него ушел день работы. У меня есть знакомый, который вырастил двух котят, продал их по 25.000 долларов каждого и купил себе собаку за 50.000 долларов.
Рекс Бадер громко расхохотался и махнул рукой пробегавшей мимо с тремя кружками пива в руках официантке. Она задержалась у их столика ровно настолько, чтобы заменить кружку и черкнуть карандашом по кружку.
Рекс пребывал уже в блаженной стадии легкого опьянения. Он спросил:
— Ну и что все это означает?
Собеседник его тоже рассмеялся.
— Это означает, что перед нами разыгрывают комедию. В действительности же и передовые западные страны, и Советский комплекс живут в достатке. Этот достаток обеспечивает промышленность. Сегодня уже нет таких, кто голодал бы или не имел жилья, одежды, медицинского обслуживания и всего прочего. Что необходимо для нормальной жизни.
Внезапно чех поглядел на свои наручные часы. Рекс Бадер удивился про себя: в Штатах ныне мало кто пользовался подобными игрушками. Гораздо удобнее было узнавать время по карманному видеофону.
Чех встал.
— Наша беседа доставила мне большое удовольствие, сэр. К сожалению, мне пора. Надеюсь, вам понравится «У Флеку». — Потом прибавил: — Если вы проголодались, закажите сосисочный струдель. Это разновидность мясного пирога. Таверна славится им на всю Прагу.
— Спасибо, — поблагодарил Рекс. — Приятно было поговорить с вами.
Чех снова взглянул на часы и откланялся.
Бадер вновь принялся за пиво. Ну и что все это значит?
Добрых пятнадцать минут он выслушивал лекцию о сравнительном валовом национальном продукте Соединенных Штатов и Советского комплекса. И что? Вне всякого сомнения, это был один из тех, с кем он должен был установить контакт по заданию Роже. Ладно, контакт установили. А дальше что?
Мимо прошмыгнула официантка с подносом, на котором дымились гуляш и какие–то пироги. Рекс припомнил совет чеха. Пиво возбудило аппетит. Он подозвал одну из девушек и заказал себе порцию сосисочного струделя.
Минут через пять официантка шлепнула перед ним на стол заказанное блюдо и удалилась. Рекс внимательно посмотрел на струдель. Он восхитительно пахнул и был обжигающе горячим. Бадер перевернул его вилкой, примеряясь, откуда лучше начать.
На обратной стороне пирога была надпись: ПОЕЗЖАЙТЕ В БУХАРЕСТ.
Решив, что здоровью его эта надпись не повредит, Рекс уничтожил ее вместе со струделем. О'кей, Бухарест так Бухарест.
Вернувшись в отель, он открыл дверь своего номера и направился было в спальню, но вдруг замер. На полу лежал листочек почтовой бумаги. Рекс подобрал его. На нем было написано: «Комната 1052».
Его номер на десятом этаже. Комната 1052, должно быть, тоже. Пройдя в ванную, он разорвал записку на мелкие кусочки и смыл их струей воды. Выглянул в коридор — никого, вышел из своего номера и направился на поиски комнаты 1052.
Бадер обнаружил ее без труда. Как только он встал перед опознавательным экраном, дверь распахнулась.
Он ожидал увидеть того чеха, с которым разговаривал в таверне «У Флеку». Но навстречу ему из кресла, сжимая в руке высокий стакан с коктейлем, поднялся Таг Дермотт.
— Привет, — сказал агент ВБР. — Шелли на днях перечитывал?
— Предпочитаю Китса, — буркнул Рекс, закрывая за собой дверь. — Что вы здесь делаете? Ведь уговор был дожидаться моего возвращения в Штаты. Я тут пробыл всего неделю. Вы что, хотите, чтобы меня разоблачили?
— Положение изменилось. События развиваются быстрее, чем предполагал шеф. Пить будешь?
Рекс покачал головой.
— Уже напился.
Комнатка была значительно меньше его собственного номера. Он присел на край дивана, лицом к Дермотту.
— Что за события?
— Скажи сначала, вышел ты на связь со здешними приятелями нашего друга?
— Не знаю, говорить вам или нет, — произнес Рекс задумчиво.
Агент ВБР нахмурился.
— Это что еще за фокусы? — требовательно спросил он.
— Я никак не разберусь, что происходит и кто кого о чем информирует. Одному известны секреты другого, и наоборот. Если тут дело обстоит точно так же, как в Штатах, то мне никогда не встретиться с теми, кто мне нужен. Они будут избегать меня всеми силами.
Дермотт по–прежнему хмурился.
— А причем здесь мы, Бадер?
— Насколько я понимаю, здесь все причем. Могу, однако, сообщить, что не узнал еще ни единого имени. Так что там за изменения произошли?
— Что тебе известно про «Интерспутник»?
— Да почти ничего. Это аналог нашему «Интелсату», верно?
— Верно. В шестидесятых годах правительство Соединенных Штатов субсидировало исследовательскую программу по спутникам связи, которая имела потрясающий успех. Прошло года три или четыре: русские не выдержали и тоже занялись этим делом. Их первый «Интерспутник» весил больше полутонны и в четыре раза превосходил по размерам все спутники «Интелсат», вместе взятые. Однако это было только начало.
— Но какое это отношение имеет к моему заданию?
— Слушай дальше. Систему «Интелсат» на корню закупили четыре американских транскора: «Ай–Ти–Ти», «Эй–Ти энд Ти», «Вестерн юнион интернешнл» и «Ар–Си–Эй». Они продавали спутниковое время своим клиентам в шестидесяти с лишним странах. Со временем плата за час цветной телетрансляции из Нью–Йорка в Париж возросла с начальных 11.500 до 18.625 долларов. Черно–белые передачи обходились дешевле, но все равно транскоры здорово подзаработали на этом деле.
Рекс решительно не понимал, куда клонит Дермотт.
— О'кей. Ну и?..
— Но это все мелочи по сравнению с тем, что задумано сегодня. Проект такой, что закачаешься.
— О чем вы говорите?
— Ты что, новостей не слушаешь?
— Здесь?
— А видеофон у тебя на что? Ладно, вникай. На днях в Сенат представлен билль, который предусматривает объединение программ «Интелсат» и «Интерспутник». Сенатору Хукеру, адмиралу Уэстоверу и шефу все это очень не нравится.
Рекс призадумался.
— А есть шансы на то, что билль пройдет?
— Он не пройдет, если это будет зависеть от сенатора, адмирала и шефа. Они считают, что это первая настоящая попытка транскоров пробить брешь в занавесе, который отделяет Советы от свободного мира.
— Свободного мира? — переспросил Рекс. — Этим термином все еще пользуются? А почему бы в самом деле не объединить две спутниковые системы в одну? Толку ведь будет гораздо больше. Разумное предложение. И потом — это ведь не первый совместный проект: мы вместе проводили геологические исследования, работали на синоптических станциях и в Антарктиде.
— Здесь случай особый, — пояснил Дермотт. — И последствия его могут быть самыми неприятными. Речь идет не просто о совместных исследованиях.
Рекс молча ждал.
— Билль предусматривает свободное использование обеих спутниковых систем, — сказал Таг Дермотт. — То есть любая страна может пользоваться ими бесплатно.
— Бесплатно?
— Да. Разработана такая структура, при которой на каждую из стран возлагается определенная доля расходов — на основе дохода на душу населения. Прибыли от этого никто не получит.
Рекс присвистнул сквозь зубы.
— Это шаг к интернационализации крупной промышленности, к созданию того самого всемирного правительства. И это только первый шаг. Понятно, что транскоры на этом не остановятся.
— И каким же будет второй шаг?
— Ты что, сам не догадываешься? Объединят все транспортные средства в один транскор и тоже объявят его услуги бесплатными.
Рекс недоуменно воззрился на Дермотта.
— Но зачем? Каждый начнет тогда колесить по свету и забросит все другие дела.
Таг Дермотт покачал головой.
— Мне–то ты что доказываешь? Я стою горой за свободное предпринимательство. Но они — те, кто внес этот билль, — утверждают, что подобного не произойдет. Во–первых, если вспомнить наши современные сверхзвуковые лайнеры, можно сказать, что сегодня колесить по свету может кто угодно. Кроме того, когда путешествуешь, тратишься в основном не на транспорт, а на гостиницы, на еду и на все такое прочее. У них тут, в Советском комплексе, плату за транспорт отменили довольно давно. Ну и что, ты видел кого–нибудь, кто бы целый день катался на метро только потому, что оно бесплатное? Говорят, когда это ввели, сразу резко сократилось количество людей, занятых бумажной работой. То есть создание транскора транспортных средств высвободит сотни тысяч рабочих рук.
— Ну и в чем же опасность?
Дермотт вздохнул.
— Просто–напросто в том, что это начало конца. Стоит интернационализировать средства связи и транспорт, и все — к власти придут транскоры. Не будет ни Соединенных Штатов, ни Советского комплекса, ни других государств.
Рекс Бадер надолго задумался. Наконец он сказал:
— Сомнительно, чтобы билль прошел. Слишком многие конгрессмены заинтересованы в обратном.
Дермотт фыркнул.
— Слишком многие конгрессмены куплены транскорами. Сегодня трудно сказать, где кончается промышленность и начинается правительство. У людей вроде Фрэнсиса Роже в каждом кармане сидит по дюжине конгрессменов.
— Все равно. Советы на это не пойдут.
— А про общественное мнение ты забыл? Сейчас две сверхдержавы монопольно владеют всеми спутниками связи. Приходится платить либо той стороне, либо другой. Так называемый третий мир примет идею бесплатных коммуникаций с распростертыми объятиями.
— О'кей, — заключил Рекс. — Ну, так какое же это имеет отношение ко мне?
Дермотт произнес подчеркнуто медленно:
— Шефу нужно что–нибудь этакое. Что–нибудь такое, что остудило бы пыл американскому Конгрессу и тем парням из Кремля.
Пришла очередь нахмуриться Рексу Бадеру.
— То есть?
— Что–нибудь вроде инцидента с У–2 при администрации Эйзенхауэра. Что–нибудь вроде событий в Чехословакии в 1968 году или в Венгрии в 1956. Что–нибудь вроде Карибского кризиса в годы президентства Кеннеди. Что–нибудь, чтобы подморозить «холодную войну».
— «Холодная война»? Я не слышал этой идиомы сто лет.
— Надеюсь, теперь будешь слышать ее чаще, — угрюмо бросил Дермотт. — Иначе рискуешь остаться человеком без страны. — И прибавил кисло: — Наравне со всеми нами.
Рекс внимательно поглядел на него:
— Скажите, Дермотт, почему вы против всемирного правительства?
— А ты нет? — вопросом на вопрос ответил агент ВБР.
— Я первый спросил. Что касается меня, то я еще не решил.
Дермотт состроил гримасу.
— Потому что я американец и хочу им остаться. Еще не хватало, чтобы ко мне в сограждане набивалась необразованная черная обезьяна откуда–нибудь из Танзании! Пусть таскают свои набедренные повязки и не высовываются!
— Но ведь образование и все остальное — это лишь дело времени. Тем более что создание всемирного правительства пойдет только на пользу подобным процессам.
Таг Дермотт встал, лицо его потемнело от гнева. Он подошел к двери и раскрыл ее.
— Ты получил приказ, Бадер, — произнес он сурово. — Шеф хочет, чтобы ты умудрился расстроить все их планы. Понадобится помощь — разыщи меня: за моей спиной вся наша служба.
Рекс тоже поднялся и направился к выходу.
— Я часто гадал, что же на самом деле произошло с тем У–2, которым управлял Пауэрс.
Таг Дермотт нахмурился.
— Что сие должно означать?
— Его появление над Россией положило конец улучшению отношений между Советами и Западом. Насколько мне известно, в Штатах в то время немало было тех, кто всеми силами стремились не дать Эйзенхауэру поближе сойтись с Хрущевым.
— Думай лучше о своем задании, Бадер, — посоветовал агент ВБР.
Рекс задумчиво направился к своему номеру. Причина, по которой Дермотт вызвал его к себе, скорее всего та, что номер Бадера, несмотря на заверения полковника Симонова, прослушивается. Но откуда Дермотту известно, что под его диваном не спрятан микрофон?
Рекс передернул плечами. В последние дни он просто помешался на подслушивании. Быть может, у агента ВБР есть детектор, которым он проверил свою комнату.
Открыв дверь собственного номера, Бадер переступил порог. Алкогольные пары почти совсем выветрились. Он двинулся было в гостиную, намереваясь заказать себе сливовицы — чешского коньяка, который ему очень понравился.
И застыл на месте.
В гостиной, терпеливо ожидая его, сидели Гарри и Луис.

7 

Луис сказал:
— Ты давно читал Китса, Бадер?
Рекс поглядел на него:
— А договор? Решено же было — не подходить ко мне.
Гарри обычным ровным голосом произнес:
— Ты должен был ответить «Колридж». Это не он написал «Сказание о Старом Мореходе»?
Рекс подошел к бару и заказал выпивку, в которой нуждался теперь вдвойне.
— Какая эрудиция у парочки головорезов! — заметил он.
— Эта парочка головорезов, Бадер, как и ты, заканчивала школу, — отозвался Луис.
Со стаканом в руке Рекс уселся в кресло.
— Да ну? Раз уж мы принялись блистать познаниями, какого альбатроса вы надеетесь подстрелить у меня в номере?
— Мы выполняем приказ, Бадер, — проговорил Луис. — На днях состоялось заседание совета директоров нашей фирмы. Мисс Анастасис внесла изменения в твое задание. Ты слышал про билль об интернационализации средств связи?
— Да. — Рекс залпом наполовину опорожнил стакан. Предлагать освежиться гостям он, раздраженный недавней беседой с Тагом Дермоттом, не собирался.
— Вам–то что за дело до него?
— Всех средств связи, — уточнил Гарри, словно втолковывая что–то упрямому ребенку.
— Ну?
— Слушай дальше. У нашей фирмы разносторонние интересы, ты, может, уже сам это понял из ее названия. Нам и только нам одним принадлежит радиосеть, которая связывает между собой букмекеров всего мира. Она распространяется на страны, в которых тотализатор на скачках разрешен официально, и на те, где закон говорит одно, а власти поступают по–другому.
— Понятно.
— Мисс Анастасис и совет директоров прикинули, что из всего этого может получиться, — продолжил объяснение Луис. — Если билль пройдет, наша собственность в тех странах будет сначала национализирована, а затем интернационализована.
Рекс фыркнул:
— Тебя послушать, Луис, — так тебе самому принадлежит кусочек пирога.
— Так и есть, приятель. Маленький, но кусок. Те, кто стоит перед тобой, вовсе не нищие вроде тебя.
— Ладно, хватит, — вмешался Гарри, — давай к делу.
Рекс допил стакан.
— С удовольствием. И в чем же оно состоит?
— Мисс Анастасис считает, что раз основную роль в подготовке этого билля сыграл Роже со своей МСС, то с тобой на связь здесь выйдет какая–нибудь «шишка», имеющая отношение к средствам связи.
— Вполне возможно.
— Ну так вот, приятель, как только это случится, ты должен сообщить нам ее — или его — имя. Мы хотим знать, кто всем заправляет здесь, кто во главе этой шайки, что бьется за интернационализацию коммуникаций.
— Но почему? По возвращении в Штаты я должен был отчитаться перед Софией Анастасис, а вовсе не перед вами.
— Ты слышал пароль, приятель? Эти сведения нужны нам как можно скорее. Мы не можем ждать, пока ты вернешься.
— Но, допустим, я ничего не узнаю?
— Тогда ты сообщишь нам имя другого здешнего босса, такого, что поддерживает транскоры. Такого, что случись что с ним, будет много шума.
Рекс Бадер недоверчиво покачал головой.
— Бог ты мой, — прошептал он, — этим тоже нужен У–2.
— Чего? — переспросил Луис.
— Да так. О'кей, свое поручение вы выполнили. Почему бы вам не убраться? Каждая секунда вашего пребывания тут только добавляет опасности в мое положение. Я же ни с кем не знаком в этом городе. Откуда вам известно, что эта комната не прослушивается?
Луис ухмыльнулся и вынул из кармана маленький металлический приборчик размером с пачку сигарет.
— Ты когда–нибудь видел такую штуку, Бадер? Мы тебе не какие–нибудь нищие частные детективы. Это скрэмблер. В пределах двадцати футов от него отключаются все электронные устройства.
Тем не менее они с Гарри встали и направились к выходу. Рекс последовал за ними.
У самой двери Гарри вдруг повернулся:
— Ты нам не нравишься, Бадер. Придется тебе напомнить, на кого ты работаешь.
Он взмахнул рукой, целясь Рексу в живот, но сделал ошибку, поддавшись искушению помучить жертву словами.
Рекс отпрянул в сторону, втянул живот и оттолкнул от себя руку противника. Потом отставил правую ногу, изогнулся и изо всех сил ткнул растопыренными пальцами правой руки под ребра Гарри. Гангстер как подкошенный свалился на пол, лицо его побелело от боли. Судорожно дергаясь, он пытался сделать вдох.
Рекс развернулся к его напарнику, но Луис знал свое дело. Он отскочил на шаг, рука его совершила неуловимое движение к левому предплечью. Оп! — и в лицо Рексу уставилось дуло маленького автоматического пистолета.
Луис настороженно покачал головой.
— Хватит. Будь доволен, что сумел вырубить Гарри.
— Похоже, вы меня не за того принимали, — бросил Рекс.
— Было дело, — согласился Луис. — Хватит крутить, Бадер. Мисс Анастасис платит тебе не просто так. Мы платим за то, что нам нужно, то бишь за информацию. Не дожидайся второго предупреждения. Ты его не получишь. И не строй из себя супермена из–за Гарри. Будь ты хоть трижды силачом, тебе не справиться с профессионалом, который вооружен пистолетом. Подумай, Бадер. Тебя купили. Отрабатывай свои деньги, а не то пожалеешь. Подумай, Бадер.
Рекс молча разглядывал его, уперев руки в боки.
Гарри, по–прежнему бледный, кряхтя поднялся с пола.
— Ах ты, щенок!.. Да я тебя!.. — прорычал он.
— Не советую, — предостерег Рекс.
Луис вмешался:
— Хватит, вы! Забудем об этом. Ведете себя, как два недоумка. Пошли отсюда, Гарри.
Гарри свирепо поглядел на своего товарища:
— Еще чего! Тебя–то он не тронул. Ты стоял тут как…
— Заткнись, — рявкнул Луис. — Нам некогда.
Гарри повернулся к Рексу:
— Ты мне еще попадешься, щенок!
Рекс кисло улыбнулся:
— А помнишь тот день, в парке перед моим домом? Вы тогда напали на меня со спины. Что ж мне теперь, целоваться с вами только потому, что у нас один босс?
— Пошли, Гарри, — повторил Луис. — Мисс Анастасис не понравится, что мы тут столько торчим.
— Откуда она узнает? — проворчал Гарри.
Луис вздохнул и засунул пистолет обратно в кобуру под мышкой.
— Узнает. Она все знает.
Рекс Бадер не сказал им, что следующим утром уезжает в Румынию. Не сказал и Тагу Дермотту тоже. Ему начало казаться, что его загнали в угол, где всем видно, что он делает. Того и гляди сейчас заявится Дэйв Циммерман или Темпл Норман.
Можно было добраться до Бухареста по подземному сверхскоростному шоссе, поскольку здешние электропаровые лимузины ничуть не уступали в скорости своим западным собратьям, однако Рекс предпочел поглядеть на Советский комплекс с воздуха.
Правда, с самолета толком ничего не разглядишь. Вообще интересно: чем совершеннее средство передвижения, тем меньше у его пассажира возможности любоваться окружающим пейзажем. Когда вы идете пешком, едете на лошади или на велосипеде, вашему взору открываются все красоты местности. Когда же вы садитесь в автомобиль или на поезд, скорость движения существенно мешает вашему восприятию. А уж про самолет и говорить нечего. Аэропорты в обоих концах трассы да редкие проблески земли внизу сквозь разрывы в облаках.
Рекс предугадал правильно. Полет советского сверхзвукового лайнера проходил на высоте, с которой различить что–либо внизу было отнюдь не просто. Разложив на коленях туристическую карту, Бадер добросовестно пялился в иллюминатор. Самолету понадобилось всего несколько секунд, чтобы преодолеть Моравское нагорье.
Рейс оказался не прямым: лайнер совершил промежуточную посадку в Будапеште, городе, который перед слиянием советских государств в единое целое был столицей Венгрии. Первоначальное раздражение Рекса быстро сменилось восторгом: раскинувшиеся по берегам Дуная близнецы Буда и Пешт являли собой воистину великолепное зрелище, ничуть не уступая, скажем, Сан–Франциско или Нью–Йорку.
Самолет снова поднялся в воздух. Некоторое время спустя в салон вышел стюард с подносом. Вот он приблизился к Рексу Бадеру.
— Не хотите ли барака, товарищ? Это венгерский национальный напиток.
Поблагодарив, Рекс взял предложенный стакан. Понюхал и недовольно сморщился: от напитка исходил слабый аромат абрикосов. Нет, сладкие вина не по нему. Однако…
Он наполовину опорожнил стакан с желтоватой жидкостью, и внутренности его словно обожгло огнем. Рекс ошеломленно прикрыл глаза: никогда в жизни не пробовал он напитка крепче.
Он с почтением поглядел на стакан. Даже если барак в самом деле настаивают на абрикосах, то после перегонки в нем не остается ни капли сахара, зато появляется умопомрачительная крепость. Хорош, ничего не скажешь!
Между тем самолет летел над прихотливо извивавшимся Дунаем: наконец, река повернула на юг и исчезла из вида. Если Рекс правильно разобрался в карте, то сейчас они были над Трансильванией. Бихорские горы, Трансильванские Альпы — где–то здесь стоял замок легендарного графа Дракулы. Изредка на вершинах холмов и в самом деле проглядывали развалины древних крепостей.
Ранним полднем лайнер совершил посадку в бухарестском аэропорту «Отопень». У трапа Рекса Бадера поджидала смуглолицая девушка в аккуратно подогнанной летной форме.
— Buna zina, товарищ Бадер, — весело сказала она.
Рекс внимательно поглядел на нее.
— Готов побиться на что угодно, buna означает «добрый». Я знаком с испанским, а румынский, насколько мне известно, тоже относится к романским языкам. Второе же слово скорее всего переводится как «утро» или «день».
Девушка наклонила голову и исподлобья поглядела на Рекса.
— Вы неплохой детектив, товарищ Бадер. Я сказала: «Добрый день».
Рекс шутливо поклонился:
— Весьма польщен. Однако вы ошибаетесь. Я всего лишь жалкий шпик.
Она звонко рассмеялась.
— Мы, разумеется, кое–что о вас знаем, товарищ Бадер. Но не беспокойтесь. КГБ сообщило, что вы не представляете опасности.
— Они подло врут, — ангельским голоском объявил Рекс. — Я чрезвычайно опасен. Особенно для молодых девушек. Вернее, для красивых молодых девушек.
Румынка приложила правую руку к груди и произнесла нараспев:
Вздох оставлю тем, кто любит,
Смех — сердитым на меня.
Буря лодку нашу крутит —
Не страшись, душа моя!
Рекс хохотнул было, но потом вдруг понял. Моргнул, отчаянно пытаясь что–нибудь припомнить, откашлялся и продекламировал:
В сновиденьях о тебе
Прерываю сладость сна,
Мерно дышащая ночь
Звездами озарена.
Девушка снова засмеялась:
— О, да вы, оказывается, романтик! Но откуда эти строчки?
— В школьные годы я серьезно увлекался поэзией. Это Шелли. Первая строфа «Индийской серенады». А вы прочитали мне отрывок из лорда Байрона: «К Томасу Муру».
— Верно, — девушка протянула руку. — Меня зовут Ана Георгеску. Я из НБТО, Национального бюро туристического обслуживания. Я буду вашим гидом, товарищ Бадер.
Он пожал ее ладонь, изящную, но крепкую.
— Откуда вы узнали о моем приезде?
Бок о бок они направились к административному центру аэропорта.
Девушка сказала:
— Едва вы заказали билет на самолет, нас известили об этом наши коллеги из Праги. Мы стараемся как следует принимать почетных зарубежных гостей. Помогаем им освоиться.
— Разве я отношусь к числу почетных гостей?
— Сегодня всякий, кто может себе позволить путешествовать по Советскому комплексу первым классом, является почетным гостем, — насмешливо пояснила девушка.
— Ясно. Что ж, тогда вперед.
— Какой вы нетерпеливый, — кокетливо передернула плечами Ана.
Рекс исподтишка принялся ее разглядывать. Брюнетка. Ростом ему по плечо. Изящный овал смуглого лица, крупный рот. Весьма привлекательна. Лет этак двадцать пять. По–английски говорит не хуже его самого. Умна. Наверняка получила приличное образование, раз цитирует Байрона. И каким–то образом связана с теми людьми, с которыми он должен установить контакт от имени Фрэнсиса Роже.
Ладно, его дело сторона. Им тут виднее, как поступать.
— Рекомендую отель «Атени палас», — сказала девушка. — Он находится в самом центре города. Это удобно еще и тем, что вы сможете попутно принять участие в фестивале.
— В фестивале?
— На дворе же сентябрь, товарищ Бадер. В самом разгаре фольклорный фестиваль. Разве вы не знали? А мы в бюро решили, что вы летите к нам именно поэтому.
Интересно, подумал Рекс, а можно ли подслушать наш разговор? Вдруг за нами следит в бинокль какой–нибудь специалист по чтению по губам. И вовсе не обязательно, что это человек Ильи Симонова.
— Очень занимательно, — вежливо отозвался он. — Вообще–то я просто устал от Праги и решил посмотреть другие крупные города. А тут под руку как раз подвернулся туристическим справочник, где говорилось, что Бухарест называют восточноевропейским Парижем, ну и…
Девушка серьезно кивнула.
— Да, они похожи. Широкие бульвары, скверы, сады, парки. Наша река Дымбовица во многом напоминает Сену в своем пути через город. И потом, Бухарест ведь тоже центр искусств и развлечений. Однако мы пришли. Что вы предпочитаете, товарищ Бадер, поездку по открытой местности или подземное шоссе? Если хотите, я могу вызвать электропаровой лимузин.
Следом за своей спутницей Рекс вошел в административное здание. Аэропорты всего мира являют собой одинаковое зрелище: толпы пассажиров, багажные флоатеры, билетные окошечки с экранами автоматического резервирования мест, всякие разные ларьки и киоски, бары и кафе–автоматы, мерцающие справочные экраны.
Он переспросил удивленно:
— Лимузин? Вы хотите сказать, что у вас разрешен въезд индивидуальным автомобилям в центр города?
Ана улыбнулась.
— Лимузин, о котором я упомянула, принадлежит НБТО, товарищ Бадер. В Советском комплексе больше нет частных автомобилей.
— А в Штатах еще попадаются, — заметил Рекс. — Ладно, согласен. Погляжу на город.
— Если нам удастся пробиться через праздничную толпу, — предостерегла девушка.
Они вошли в дверь, табличка на ней на многих языках, в том числе на английском, извещала, что здесь находится контора НБТО. В помещении сидела всего одна женщина, одетая точно так же, как и Ана. Она так была поглощена чтением информации на стоявшем перед ней телеэкране, что не обратила на вновь пришедших никакого внимания. Похоже, по автоматизации своих услуг НБТО не уступает «Америкэн Экспресс–Кук», знаменитому западному транскору.
Ана Георгеску остановилась перед другим экраном, включила его и проговорила что–то на непонятном Рексу языке. Должно быть, по–румынски. Потом повернулась к Бадеру:
— Сюда, пожалуйста.
Через еще одну дверь они вышли на улицу. У обочины уже стоял лимузин. При их приближении дверца распахнулась сама собой. Этот автомобиль ничем не отличался от тех, на которых Рексу доводилось ездить в Праге: не такой ультрасовременный, как у Софии Анастасис — вернее, не такой вызывающе роскошный. Бадеру подумалось, что европейцы, в отличие от его соотечественников, сохранили у себя некий шарм былого. Они не особенно рвались в завтра. Но нравится ему это или нет, он решить не мог.
Ана задала роботу маршрут.
— А мой багаж? — спросил Рекс.
— Вы найдете его у себя в номере, — улыбнулась Ана. — Мы вовсе не такие дикари, какими вы, видимо, нас считаете.
— И никаких таможен? И международную кредитную карточку предъявлять не надо?
— Вы же прошли через все эти процедуры в Праге, верно? К тому же сегодня нет никакой необходимости при проверке багажа переворачивать его вверх дном. А что касается вашей кредитной карточки, то мы все проверили еще тогда, когда вы только собирались покинуть свою страну. Как только вы заказали авиабилет в Советский комплекс.
— Время мчится вскачь, — пробормотал Рекс, — хотя, должен признаться, порой мне хочется соскочить с лошади — или с кого там? осла? мула?
Девушка рассмеялась, хотя острота получилась не бог весть какая.
Лимузин тронулся. Вскоре они по мосту переехали Дымбовицу. Рекс уже заметил, что Бухарест выглядит современнее Праги, в нем куда больше жилых небоскребов западного типа. Интересно, сколько времени понадобится псевдогородам, чтобы достигнуть Балкан?
По дороге Бадеру не раз бросались в глаза приметы фестиваля. Если в Праге он видел национальную одежду только в ночных клубах да в средневековых тавернах вроде «У Флеку», то здесь она встречалась повсюду. Мужчины и женщины — все были в красиво расшитых народных костюмах. Преобладали яркие цвета: красный, зеленый, белый, золотисто–голубой.
По улицам, часто рука об руку, бродили людские толпы, горланившие веселые песенки. Причем аккомпанемент им как будто и не был нужен. То и дело машина тормозила или даже вовсе останавливалась — дорогу преграждали лихо разгулявшиеся посреди мостовой плясуны. Наблюдая за одним из таких танцев. Рекс тут же окрестил его про себя «неистовым». Танцевали по–всякому: то дюжина мужчин, положив друг другу руки на плечи, топталась по кругу в сумасшедшем ритме, то их место занимали женщины, а порой женщины и мужчины плясали вместе. Лица людей раскраснелись — от напряжения, от спиртного или от того и другого вместе.
Во время одной из таких остановок лимузина к Рексу Бадеру обратился через раскрытое окошко плясун с затуманенным взором, едва стоявший на ногах. Он сунул Рексу в руку выпуклую бутылку и что–то пролепетал. Бадер разобрал только последнее слово: «лихьер».
Ана спокойно перевела:
— Он приглашает вас выпить вместе с ним цуйки.
— А что такое цуйка или как там вы произнесли это слово? — поинтересовался Рекс.
— Попробуете — узнаете, — отозвалась девушка сухо. — Это румынский национальный напиток. — И добавила: — Отказаться — значит нанести обиду.
Рекс поглядел на бутылку. Пробки на ней не было. Он поднес горлышко к губам, сделал глоток…
— Ооох!
Крепостью этот напиток ничуть не уступал венгерскому бараку.
Плясун пьяно улыбнулся Рексу, забрал у него бутылку и поплелся прочь.
— Для вас, как я погляжу, фестиваль не шутка, — бросил Рекс. — И долго это будет продолжаться?
— Всю ночь.
— Начавшись сегодня утром?
— Начавшись вчера.
Машина свернула налево — как пояснила Ана, на бульвар Киселева. Глядя по сторонам. Рекс решил, что Бухарест вполне заслуженно называют восточноевропейским Парижем.
Толпа на улицах становилась все плотнее. Тут и там виднелись оркестрики бродячих музыкантов: скрипачи, гитаристы, аккордеонисты — словом, что душе угодно. Попадались и одиночки. Большей частью музыканты были цыгане; один из них вел на цепи медведя.
— Куда мы направимся после отеля? — спросил Рекс.
— Если вы не возражаете, поедем осматривать город.
Рекс поглядел на девушку.
— Вы ни с кем не хотели бы меня познакомить?
Ана быстрым движением поднесла пальчик к губам. При этом вид у нее был такой, словно она всего лишь хотела подправить слой помады.
— Да вроде нет. А с кем бы вам хотелось встретиться? Боюсь, у нас в Советском комплексе не водится частных детективов. Поэтому не рассчитывайте, что вам удастся пообщаться здесь на профессиональном уровне.
— О'кей, оставим это. В Штатах любой автомобиль, общественный или личный, управляется компьютером, память которого хранит сведения обо всех поездках. Если необходимо, компьютер может записать разговор, который ведут пассажиры в салоне. Ваша автоматизация до такого уже дошла?
— Уже перешла, товарищ, — сказала Ана ровно. — В Советском комплексе записываются все разговоры, которые ведутся в салонах автомобилей. Наша полиция считает, что это весьма эффективный метод слежки за предполагаемыми шпионами и другими врагами народа. Причем записываются разговоры не только в автомобилях, но и во всех общественных зданиях, а также почти во всех квартирах. Это очень удобно.
— Разумеется, — мрачно согласился Рекс. — Однако что значит «почти во всех квартирах»? Бывают исключения?
— В автомобилях и домах членов партии, которые занимают ответственные посты, подобные устройства отсутствуют, поскольку крупные правительственные чиновники, каковыми они все являются, вряд ли станут заниматься подрывной деятельностью. Кому придет в голову подрывать самого себя?
Машина еле двигалась. Народу на улицах все прибавлялось. Пестрые национальные костюмы, вереницы плясунов — картина была просто феерическая.
Рекс Бадер глядел во все глаза.
— Это ваша повседневная одежда? — спросил он, имея в виду костюмы гуляк.
— Ну что вы! — рассмеялась Ана. — Конечно, нет. Однако мы, румыны, больше всех других европейских народов привержены традициям в одежде. Наши люди гордятся своими костюмами и надевают их только по особым случаям.
Лимузин вполз на большую площадь. Рекс невольно восхитился мастерством компьютера, который управлял автомобилем, — казалось, в толпе яблоку некуда упасть.
— Это площадь Победы, — тоном гида объявила девушка. — Если хотите, могу рассказать, как она получила свое название.
— Наверно, не стоит. Ведь в каждом городе на земле есть площадь либо проспект Победы независимо от того, сколько раз то или иное государство терпело поражение в войне. Кстати сказать, я что–то не припомню ни единой площади Поражения.
Автомобиль выбрался на широкий бульвар. Ана сказала — в голосе ее слышалось удивление:
— Вы правы. Эта улица называется проспектом Победы.
На проспекте народу было поменьше, чем на одноименной площади, но все равно достаточно. Метр за метром лимузин продолжал движение.
Наконец он остановился у подъезда отеля.
Здание это выглядело так, словно было построено по меньшей мере полвека назад. В Штатах же сегодня не осталось ни одного отеля даже двадцатилетней давности. Они уступили свое место более современным гостиницам.
Однако ультрамодерновым американским отелям была присуща некоторая, что ли, стерильность, которая, как заметил Рекс, напрочь отсутствовала во всех европейских гостиницах, где ему довелось останавливаться.
Выбравшись из машины, Рекс и Ана направились было ко входу. Но их тут же разлучили, увлекли в разные стороны две группы разгоряченных танцоров. Одна компания поглотила смеющуюся Ану, а другая потащила за собой Рекса.
Ана что–то крикнула ему, но он не расслышал. Лицо ее вдруг приобрело тревожное выражение, а потом широкие спины похитителей скрыли девушку от Бадера.
Кто–то сунул ему в руки бутылку. Пышногрудая молодая поселянка в бело–голубом с золотом платье, задорно хохоча, прильнула к Рексу, обвила его руками за шею и крепко поцеловала.
— Эй! — только и смог вымолвить он.
Его влекли все дальше по улице. Зеваки, которые стояли у входа в отель, засмеялись неловкости его положения, но потом их внимание привлекло что–то другое.
Рекса несли, кружили, раскачивали, пихали. Шум, гам; потные раскрасневшиеся люди; их неуверенные движения свидетельствовали об избытке пропущенных стаканчиков цуйки. Он оглянулся по сторонам, ища, кому бы отдать бутылку, но у всех тех, кто танцевал рядом с ним, были в руках свои собственные флаконы и фляги.
На дороге возник старомодный цыганский фургон, который тащили за собой лошади, — весь разрисованный, скорее карнавальная принадлежность, чем настоящий.
Рекс начал уставать. Знай он, что это за танец, он попытался бы присоединиться к плясунам, чтобы не нарушать компанию. А так — оставалось лишь держаться на ногах.
Толпа надавила, и Рекса прижали к задней стенке фургона. В каком–то особенно неистовом повороте взметнулись высоко в воздух юбки и шали. Бадер почувствовал, как за его спиной открывается дверь.
Кто–то толкнул его в грудь. Он не устоял — и очутился внутри фургона.
Дверь захлопнулась.
Ровный голос произнес:
— Добро пожаловать в Румынию, Рекс Бадер.

8 

Рекс кое–как сел, потом поднялся, свирепо озираясь.
На деревянной скамейке у борта фургона расположились двое прилично одетых мужчин.
— Извините нас за тот романтический способ, которым мы вышли на связь с вами, — сказал один из них.
— О'кей. Мне за это и платили. Кстати, какой пароль?
Ему на самом деле было интересно, каков будет ответ. Ведь паролей у него в запасе мешок и маленькая корзинка.
— Байрон, естественно.
— Шелли. Но меня уже приветствовали Байроном. Что сталось с мисс Георгеску? По правде сказать, она выглядит получше вас обоих, вместе взятых.
Он ладонью отряхнул пыль с брюк.
— С Аной ничего не случилось, — отозвался другой мужчина. — Она выполнила свое задание и привела вас сюда. Нам показалось, что таким образом легче всего будет избавиться от возможного «хвоста». У Аны теперь полное алиби: она вас потеряла. Когда вы вечером возвратитесь в отель, слегка навеселе и малость подустав, никто не сочтет это странным.
Рекс поглядел на своих похитителей. Умные лица; примерно одного с ним возраста. Первый — светловолос, похож на славянина; другой, темненький, — скорее всего румын. Оснований не доверять им вроде бы нет.
— Откуда вам известно, что эта телега не прослушивается? — спросил он, добавив про себя: «Совсем свихнулся, малый».
Мужчины заулыбались. Фургон между тем уже пришел в движение; цоканье лошадиных копыт слышалось даже сквозь визгливые крики танцующей на улице толпы. Блондин взмахнул рукой.
— Посудите сами, мистер Бадер, ну какой полицейской ищейке придет в голову устанавливать подслушивающее устройство в этакой развалюхе? Садитесь, нам довольно далеко ехать.
Рекс последовал приглашению. Окна фургона были задернуты изнутри плотными занавесками. Все хранили молчание. Минут через десять–пятнадцать шум гулянья отдалился и цоканье копыт стало слышно отчетливее.
— Куда мы едем? — спросил Рекс.
Темноволосый молча покачал головой.
Дорога как будто пошла под уклон. Шум карнавала окончательно затих. Рекс подумал, что, наверно, они въехали в какой–нибудь гараж. Фургон остановился, один из мужчин встал.
— Вот мы и на месте, — сказал он, распахивая дверцу.
Фургон стоял в помещении, которое, как правильно догадался Рекс, служило гаражом. Невдалеке виднелось несколько лифтов. По–прежнему сохраняя молчание, Рекс со спутниками вошли в один из них. Створки мягко сомкнулись, блондин что–то произнес по–румынски. Лифт пошел вниз и через два или три этажа остановился. Его дверь открылась в пустой коридор. Темноволосый шагнул вперед. Рекс за ним. Блондин составлял арьергард.
Они остановились перед большой массивной дверью. Темноволосый пробормотал что–то в опознавательный экран. Потом встал справа от входа, а его товарищ — слева.
О'кей, подумал Рекс и переступил порог.
Комната, где он очутился, представляла собой конференц–зал. Главенствующее положение в нем занимал огромный стол, за которым сидело человек десять. Все они с интересом воззрились на Рекса. У дальнего торца восседал полковник КГБ Илья Симонов.
За спиной Рекса Бадера захлопнулась дверь.
После довольно долгой паузы Рекс, прокашлявшись, проговорил:
— Мы же, кажется, договорились, что вы не будете мне мешать.
Надменный полковник контрразведки в ответ продекламировал:
Ах, милый, ты не одинок:
И нас обманывает рок…
— Не правда ли, мистер Бадер?
Воспари сейчас советский разведчик над столом, Рекс Бадер, вероятно, изумился бы не более. О случайном совпадении тут не могло быть и речи.
Сознавая, что ставит себя в глупое положение, он все–таки не удержался:
— Вам известно, кого вы только что процитировали? Это же Роберт Бернс!
— И это означает, что мы сотрудничаем с мистером Дэвидом Циммерманом. Вы правильно подумали, мистер Бадер. Весь вопрос в том, с кем сотрудничаете вы?
Рекс обвел взглядом сидевших за столом. Они молчали, но внимательно прислушивались к разговору. Бадер снова посмотрел на полковника.
— Честно говоря, я еще не решил.
— Судя по нашим данным, Рекс Бадер, вы не двойной агент, а тройной и даже, если считать меня, четверной. Но мы забыли про Дэйва Циммермана. Итак, мистер Бадер, вы тайный агент пяти враждебных друг другу сторон. Не слишком ли много?
Рекс проигнорировал откровенную насмешку в голосе Симонова. Кивком головы указав на стол, он спросил:
— Кто эти люди?
— Те, с кем вы должны были выйти на связь. Однако ситуация такова, что они пребывают в сомнении, стоит ли им это делать.
Рекс поочередно оглядел всех, одного за другим.
— Вы влиятельные ученые, инженеры, преподаватели и так далее, которые заинтересованы в дальнейшей интернационализации транскоров с целью создания опирающегося на них всемирного правительства?
Один из сидевших за столом, пожилой человек, кивнул:
— Можно сказать и так.
У противоположного тому, где сидел Илья Симонов, торца стоял свободный стул. Не дожидаясь приглашения, Рекс опустился на него и тяжело вздохнул. Вдруг он понял, что в комнате находится и тот самый чех, с которым они беседовали в таверне «У Флеку». Бадер кивнул, получил радостный кивок в ответ, но этим дело и ограничилось.
— О'кей, — наконец заговорил Рекс. — Полагаю, пришла пора выложить карты на стол.
— Единственная трудность, — заметил Симонов, — в том, что вы, Бадер, играете за пятерых. Должен сказать, что даже для меня такая цифра удивительна.
Рекс нахмурился.
— Чего ради было втягивать меня в это дело, если у вас и без того уже налажен контакт? Вы что, сами не могли справиться?
— И раскрыть себя? — резонно возразил Симонов. — Я ведь, понимаете ли, тоже в некоторой степени двойной агент. По правде сказать, связь с группой мистера Циммермана я установил уже после нашего с вами расставания. Я не подозревал об их существовании до тех пор, пока вы меня на них не вывели. Но, мистер Бадер! Поясните нам, пожалуйста, на кого вы все–таки работаете. Кто из пяти: Фрэнсис Роже, мисс Анастасис, мистер Кулидж, тайная полиция Советского комплекса или мистер Циммерман? На кого из них?
— Пожалуй, на себя, — проговорил Рекс.
В голосе его собеседника послышались зловещие нотки:
— Мистер Бадер, в той самой игре, где вы предлагали выложить на стол карты, ставки чрезвычайно высоки.
— Мне ли этого не знать? — горько заметил Рекс. — Они такие высокие, что я хотел сбежать, когда игра только еще начиналась. Но испугался.
Илья Симонов презрительно поглядел на него, однако смолчал.
Рекс продолжал:
— Отвергая предложение Роже, я вовсе не опасался за свою жизнь. Тоже и с Дэйвом Циммерманом, хотя он вел себя несколько грубовато. Но вот Всеамериканского бюро расследований я боюсь. Правда, не так, как КГБ и «Международного производства всякой всячины». Постепенно я пришел к убеждению, что наступит время, когда я покажусь лишь кому–нибудь из этой троицы или всем сразу. Они ведь не скрывали от меня своих планов, и я узнал слишком много.
— Ну и что?
— А то, что вряд ли вы станете убирать человека, который, как вы считаете, куплен вами вместе с потрохами. Я постарался убедить каждого, что работаю именно на него. Когда партнеры жульничают, полковник, нужно быть ослом, чтобы продолжать играть честно.
Самый пожилой из присутствовавших за столом, по всей видимости негласный председатель собрания, рассмеялся.
— Но так кого же вы все–таки представляете? — спросил он.
— Себя, — отозвался Рекс.
Слушатели нахмурились, и он прибавил медленно:
— В самом начале этого дела я твердил направо и налево, что не интересуюсь политикой. Однако теперь я понял, что это далеко не так. И потом, должно быть, мне передалась по наследству частичка отцовского идеализма. Я вовсе не хочу, чтобы на меня или на кого–то другого начали падать бомбы. Мне очень нравится идея всемирного правительства. Вопрос только в том, кому из вас удастся создать его без бомб?
Некоторые продолжали хмуриться. Потом все они заговорили между собой на каком–то славянском, как решил Бадер, языке.
Наконец председатель сказал:
— Очень хорошо, мистер Бадер. Вы должны были передать нам послание от Фрэнсиса Роже из МСС. Изложите его, пожалуйста.
Рекса не пришлось упрашивать. Время от времени его прерывали вопросами. Каждый из сидевших за столом задал по крайней мере один вопрос. Бадер отвечал так, как научил его Роже.
Председатель кивнул.
— Очень хорошо. Откровенно говоря, вы сообщили нам мало такого, чего мы уже не знали бы. У нас достаточно источников информации, и полковник Симонов не последний среди них.
Рекс поглядел на разведчика.
— Вы же изображали из себя сторонника Джона Кулиджа! Когда же ваши взгляды успели так резко перемениться?
Симонов обратился к председателю:
— Товарищ, быть может, нам немного просветить мистера Бадера?
Пожилой кивнул.
— Насколько мне известно, мистер Бадер, вы обладаете определенными познаниями в политэкономии. Однако там у себя, на Западе, вы зачастую неправильно воспринимаете ситуацию в странах Советского комплекса.
Он откинулся на спинку стула, помолчал и заговорил размеренным голосом:
— Мистер Бадер, русская революция 1917 года победила благодаря стечению обстоятельств. История не была готова к выходу большевиков на сцену. Во многом для последователей учения Маркса и Энгельса, да и для мира в целом, эта революция оказалась трагедией. Экономика России была подорвана первой мировой войной; прибавьте сюда еще слабость правительства. Ленин получил возможность, о которой до тех пор мог только мечтать. Выступая на Съезде Советов, он заявил, что теперь, когда большевики взяли власть, их задача — построение первого в мире социалистического государства. Он ошибался, мистер Бадер. В то время Россия не была готова к социализму, и никакое правительство не смогло бы его построить. Социализм, чем бы вы его не считали — блажью, злом, нелепостью или невозможностью, предполагает высокоиндустриализованное общество, каковое в России отсутствовало.
Он сделал паузу и посмотрел на Рекса.
— О'кей. Пока вы не открыли мне ничего нового, — сообщил тот.
— Я понимаю. Заметьте себе, мистер Бадер, что старые большевики были идеалистами. Революционеры в первом поколении, готовые погибнуть за свои, пусть даже ошибочные, убеждения. Многие и в самом деле погибли, когда пришло второе поколение, которое возглавлял Сталин. Он и сам как будто принадлежал к старым большевикам, но был достаточно умен и потому принялся планомерно уничтожать своих прежних товарищей. Его поколение было вторым поколением партократов, которые ставили перед собой задачу модернизировать отсталую Россию и подготовить ее к истинному социализму. Третье же поколение партократов, мистер Бадер, Ленин назвал бы оппортунистами чистой воды. Старые большевики устанавливали себе зарплату не больше той, что получал на заводе обычный механик. Суммы же, которые выплачивались представителям «младого племени», ничуть не уступали окладам западных специалистов. Так зародился, если воспользоваться термином югослава Милована Джиласа, новый класс. Более того, этот новый класс занялся самоувековечиванием. Дети партократов обучались в лучших школах, вступали в партию и со временем занимали самые прибыльные посты. Постепенно такое положение дел стало правилом. Партия превратилась в правящую касту.
— Мне все это известно, — нетерпеливо заметил Рекс.
Пожилой человек снова кивнул.
— По мере же индустриализации общества ситуация все более стала напоминать ту, которая существует на Западе. Как капиталистам старого типа уже не по силам совладать с транскорами, так и политикам Советского комплекса не сдержать промышленного взрыва. Политики не могут управлять производством, мистер Бадер. Для этого требуются ученые, техники, инженеры, квалифицированные механики — словом те, кого вы называете должнократами. Энергичные, с высоким коэффициентом интеллектуальности. Энергии у политиков часто хоть отбавляй, но просто удивительно, что только у единиц из них высокий КИ. Очевидно, чтобы стать политиком, много ума не надо.
Он перевел дух и заговорил медленнее.
— Время партократов, мистер Бадер, сознают они это или нет, прошло. Нам, тем, кого вы на Западе называете должнократами, от них больше вреда, чем пользы. Будущее за транскорами. Государственные границы отжили свое.
— О'кей, — заключил Рекс. — Что же мне передать мистеру Роже?
Председатель помедлил с ответом, поглядел на своих коллег. Некоторые кивали, но все хранили молчание. Неразговорчивая попалась компания, подумал Рекс.
Председатель повернулся к нему:
— Это дело не пяти минут, но чем скорее мы начнем, тем лучше. Поторопите мистера Роже с проведением через ваш Конгресс билля об интернационализации средств связи. Если этот законопроект пройдет, то наверняка будет организован международный симпозиум, и партократам волей–неволей придется согласиться на наше в нем участие. Они, быть может, попробуют повернуть процесс вспять, но мы, советские должнократы, приложим все силы, чтобы этого не произошло. Нам кажется, что популярность этой идеи приведет в конце концов к ее триумфу. Если же по данному вопросу будет достигнуто соглашение между правительствами Запада и Советского комплекса, то встанет задача создания транскоров нового типа, с базой скорее всего в Швейцарии. Вот этот вопрос, мистер Бадер, мы и хотели бы обговорить с нашими западными коллегами. Обговорить и выработать планы на будущее. На очереди — транспорт. Скажите все это мистеру Роже.
— О'кей, — согласился Рекс. — Да, я хотел спросить… Что здесь делает полковник Симонов? Мне как–то не по себе от того, что мы обсуждаем такие важные дела в его присутствии.
Рексу ответил сам Симонов:
— Среди бюрократов Советского комплекса хватает таких, как я, Бадер. Не скажу, что все, но многие ожидают смены власти. Да, в высших государственных эшелонах процветают кумовство и местничество, но мы, те, кто на самом деле работает, вовсе не идиоты. Сотни и тысячи людей ничего не имеют против всемирного правительства, которое опиралось бы на транскоры. Вряд ли стоит пояснять, что я отношусь к их числу.
— Но как же ваше сотрудничество с Дэйвом Циммерманом?
— Нам интересны идеи, которые он выдвигает. Поймите: когда партия лишится власти, нам в Советском комплексе придется создавать новые общественные институты. Разумеется, о возврате к царизму или к классическому капитализму никто не говорит. Что касается меня лично, то мне не особенно по душе и ваша штатовская диспозиция с одним голосом за один заработанный доллар.
— Что же, по–вашему, необразованный чернорабочий может управлять государством с тем же успехом, что и физик–ядерщик? — поинтересовался Рекс.
Симонов отрицательно помотал головой.
— Нет. Люди не созданы равными друг другу — в том смысле, что одни из них гораздо ценнее для общества, чем другие. Но почему бы не попробовать такой путь? У каждого голосующего первоначально имеется один голос. За каждую дополнительную единицу коэффициента интеллектуальности — КИ, как вы его сокращенно называете, — после цифры 100 он получает еще один голос. Скажем, у человека с КИ 101 будет два голоса, у того же, чей КИ равен 150, — пятьдесят один голос.
— Интересное предложение, — кивнул председатель.
Рекс передернул плечами.
— О'кей. Ну что ж, это все?
— Все, — подтвердил председатель, вставая.
За ним поднялись и остальные. Общество разбилось на оживленно переговаривающиеся группки. К Рексу подошел Илья Симонов.
Он добродушно хлопнул Бадера по плечу:
— Мистер Бадер, вы Макиавелли наших дней. Вами гордился бы сам Сталин.
Откинув голову, он громко расхохотался:
— Играть сразу на пять сторон! Конечно, где–нибудь да повезет!
Рексу пришлось улыбнуться в ответ.
— Полковник Симонов, вы наверняка и сами штудировали «Государя». Мне почему–то кажется, что вам известно обо всех разговорах, которые я вел в последние несколько недель.
Полковник хохотнул.
— К сожалению, не обо всех. На ультрасовременные скрэмблеры, которые применяет, скажем, мистер Роже, противоядия еще не придумано.
Он презрительно фыркнул.
— Но портативные вроде тех, которыми пользуются ваши приятели Луис Костелло и Гарри Беллини — другое дело. Эта парочка была слишком уверена в своей безопасности. У нас записаны все их разговоры до единого слова.
Покачав головой, Рекс дружески похлопал полковника по спине:
— Ну и в переплет я попал!
И озадаченно нахмурился. Неужели советский полковник носит корсет?
Симонов заметил недоумение Рекса и правильно его истолковал. Он снова расхохотался:
— Это всего лишь бронежилет, мистер Бадер. Он трижды спасал мне жизнь. Чтобы пробить его, потребуется лазер.
— Да, — повторил Рекс, — ну и в переплет я попал! О'кей, как мне вернуться в отель?
— Так же, как попали сюда, — отозвался Симонов, — в цыганском фургоне.
Насколько Рекс мог судить, его повезли той же самой дорогой. Сопровождали его прежние охранники или кто они там были. Вскоре послышался шум народного гулянья. Фургон остановился.
Светловолосый парень сказал:
— Мы сейчас позади отеля «Атени палас». Мисс Георгеску встретит вас в холле. Она будет делать вид, что сильно встревожена вашим исчезновением. Засмейтесь и скажите, что очень неплохо провели время. Если хотите, притворитесь подвыпившим. Поднимитесь к себе в номер, вечером Ана зайдет за вами, и вы вместе отправитесь на экскурсию по городу. А утром поезжайте в аэропорт: вам заказано место на рейс до Парижа. Оттуда доберетесь до Большого Вашингтона.
— Именно так?
— Да.
Сначала все шло как по маслу. Ана Георгеску была страшно расстроена и все время извинялась. Рекс добродушно посмеивался. Договорившись с девушкой о встрече вечером, он прошествовал в свой номер, мечтая о ванне, стаканчике чего–нибудь крепкого и свежей одежде. Денек выдался хлопотливый.
Он решил сперва выпить, а уж потом искупаться и переодеться, но едва Бадер заказал себе цуйки — эта штука ему очень понравилась, — как загудел зуммер опознавательного экрана.
Он включил изображение: перед дверью стоял Луис.
Рекс замысловато выбранился.
Может, не открывать? Да нет, надо дознаться, что нужно гостю. Бадер нажал на кнопку.
Вошли Луис и Гарри, а за ними — Таг Дермотт. Увидев его, Рекс вздрогнул. Он уже начал привыкать к самым неожиданным связям, двойной игре и всему такому прочему, но вот чего он не ожидал, так это сотрудничества Всеамериканского бюро расследований и мафиози.
— О'кей, — вздохнул он. — Заказывайте выпивку, если хотите, и рассаживайтесь. Чем обязан, джентльмены?
Гарри холодно поглядел на него.
— Не паясничай, Бадер.
— Извини, — Рекс глянул на Дермотта.
Агент ВБР, проигнорировав приглашение выпить, опустился на кушетку. Лицо его было непроницаемым.
— Ты встретился с теми, с кем должен был встретиться.
Утверждение, не вопрос.
— Верно.
— Что они тебе сказали?
Рекс Бадер помедлил с ответом.
— Не крути, Бадер, — предостерег Луис. — Тебе заплачено, так что давай выкладывай.
— Их заинтересовало предложение Роже. Они хотят и дальше иметь с ним дело.
Таг Дермотт что–то пробормотал сквозь зубы.
— Имена? — мягко спросил Гарри.
— Они мне не представлялись.
— Где ты с ними встретился?
— Не знаю. Меня привезли в закрытом экипаже.
Таг Дермотт подался вперед.
— Слушай, Бадер. У нас есть приказ покончить со всей этой швалью раз и навсегда. Нам нужно имя какой–нибудь «шишки», что занимает такое же положение, что и Роже.
Рекс задумчиво поглядел на него:
— Что–то мне сомнительно, чтобы ты работал на Джона Кулиджа. Такие вещи не в его стиле. Он против транскоров — да, но он не одобрит убийства или что там у тебя на уме.
— Не твое дело, Бадер, — буркнул Дермотт.
— По–моему, ты продался Софии Анастасис.
Гарри одобрительно хмыкнул, потом сказал:
— Только посмотрите, кто тут распинается о продажности. Да ты и родную мать готов продать, Бадер. Нам нужно имя какого–нибудь босса. Чтобы после его смерти никто про этот паршивый проект уже не вспоминал. Только не говори, что ты вообще никого тут не знаешь.
— Ваш скрэмблер работает? — спросил Рекс.
— Естественно.
— И никто нас подслушать не может?
— Я же тебе сказал, что он работает!
— Пожалуй, я могу назвать одну фамилию, — произнес Рекс медленно.
— Это крупный чиновник, замешанный в наше дело?
— Да.
— Если его уберут, причем явно агенты Запада, шуму будет много?
— Если это произойдет, арестуют сначала всех американских шпионов в Советском комплексе, потом всех советских шпионов в Штатах. Всяким отношениям между Востоком и Западом придет конец.
— Отлично, — заявил Дермотт. — Кто он?
— Полковник Илья Симонов. Если я правильно понял, он один из главных застрельщиков в этом деле, и потом — он важный правительственный чиновник.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Где–то в Бухаресте.
Троица вскочила на ноги.
— Мы найдем его, — бросил Луис зловеще.
Рекс Бадер поглядел на захлопнувшуюся за ними дверь.
— Боюсь, ребятки, он найдет вас раньше.
ЭПИЛОГ
Рекс Бадер снова сидел в кабинете Фрэнсиса У.Роже, председателя совета директоров Международной корпорации средств связи. Как и раньше, они были втроем: Рекс, Роже и его помощник Темпл Норман.
— Вот так все и было, — говорил Бадер. — Вернувшись, я возвратил обратно их деньги Кулиджу и мисс Анастасис. Разумеется, через видеофон. Лично я с ними не встречался. Вернул деньги и сообщил, что никаких имен не узнал. Правда, не стал уточнять, что и не пытался этого сделать. Быть может, я чуть–чуть слукавил, когда сказал мисс Анастасис, что ничего не знаю о двух ее людях, Луисе и Гарри. Она намекнула в разговоре, что ни об одном из них ни слуху ни духу. Кулидж на меня разозлился, но даже не упомянул про Тага Дермотта. Видно, он даже не знал, что Дермотт укатил в Европу.
Откашлявшись, Рекс продолжил:
— По нашему соглашению я оставляю акции себе, ибо выполнил задание. Начальный контакт установлен.
Роже кивнул.
— Мы ожидали немножко большего, но тем не менее вы можете сохранить акции, которые были выданы вам авансом. Мы ожидали, что вы глубже проникнете в Советский комплекс и завяжете больше связей с интересными людьми.
— В этом уже не было необходимости, — заметил Рекс.
— Мне кажется, вы очень мило там пробездельничали, — саркастически бросил Темпл Норман.
Рекс поглядел на него.
— Есть еще одна вещь, о которой я до сих пор не доложил.
Роже нахмурился.
— Что же это, мой дорогой Бадер?
Рекс продолжал смотреть на Нормана.
— Как–то раз вы со своим обычным чванством спросили меня, что мне удалось определить как детективу. Вы когда–нибудь слышали о Шерлоке Холмсе, мистер Норман?
— Разумеется. К чему вы ведете, Бадер? — ноздри Темпла Нормана широко раздулись.
— Так вот. Холмс однажды заметил, что если от факта отсечь невозможное, то то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет истиной.
Фрэнсис Роже спросил недоуменно:
— И что же это за неправдоподобная истина?
— Ваш ближайший помощник, член одного из богатейших старых семейств страны, — предатель. Он продал вас Джону Кулиджу или мисс Анастасис, а может, обоим сразу.
Темпл Норман величественно возмутился:
— Да вы с ума сошли!
— Не похоже, — Рекс перевел взгляд на Роже. — Этот кабинет не прослушивается. Ваши слова подтвердил полковник Симонов, а уж ему ли не знать этого. Вы хранили мою миссию в тайне. Я не встречался ни с кем, кроме Темпла Нормана и вас. Зачислять в предатели вас, мистер Роже, бессмысленно. Но кто–то добросовестно информировал обо всем ваших врагов и сообщил им даже наш с вами пароль. Это мог сделать только один из нас.
Он снова повернулся к Темплу Норману.
— Ничего невероятного здесь нет. Налоги на наследство, на прирост капитала, корпорационные пошлины и все такое прочее весьма приуменьшили размеры семейного богатства, но кое–что еще осталось. Я не знаю, на чем вы с ней спелись, но мне ясно, что ни мисс Анастасис, ни вы не хотите укрепления могущества транскоров.
Рекс посмотрел на Роже:
— Рекомендую вам выбрать себе нового помощника, мистер Роже.
Магнат повернулся к своему секретарю:
— Ну что ж, Темпл… Мы это обсудим, позднее.
— Но, сэр…
— Убирайтесь!
Норман исчез.
Рекс выпрямился:
— Я, пожалуй, тоже пойду.
— Нет.
Бадер неуверенно улыбнулся:
— Задание–то выполнено.
Фрэнсис У.Роже покачал головой.
— Закончилась только первая глава нашей с вами истории, Бадер, мой дорогой Бадер. У меня есть для вас новое задание.
— О нет!
Пер. ID,I. Reynolds М. The l–ive Way Secrel Лает. N 2–3, April–May, 1969. перевод на pyсский язык, Королев К. М.

Мак Рейнольдс. Фиеста отважных (перевод Н. Михайлов) 

1 

Сказать, что шеф-инспектор Отдела G Бюро расследований Департамента юстиции при Комиссариате межпланетных дел Сид Джейкс ошеломлен, значило ничего не сказать. На лице его застыла натянутая, бессмысленная улыбка.
– Вы продолжаете утверждать, что шеф-инспектор Ли Чан Чу выбрала именно вас?
Крупный мужчина, назвавшийся Дорном Хорстеном, кивнул в ответ. Из выражения его лица следовало, что весь он – прямо-таки воплощенная искренность.
– Совершенно верно, гражданин Джейкс. Чиновник Отдела G задумчиво поглядел на него.
– Хорстен, Дорн Хорстен… Вы, случайно, не тот самый доктор Хорстен, специалист по водорослям?
– К вашим услугам.
– Но… но что вы тогда здесь делаете? Здесь, в Отделе G? Ведь я дал Ли Чан задание подобрать людей, чтобы отправить их на дальнюю планету, которая ведет себя не лучшим образом!
Хорстен снова кивнул.
– Я понимаю, у вас так много агентов, шеф-инспектор Джейкс, что просто не под силу запомнить их всех. Меня завербовал Ронни Бронстон, после того как спас мне жизнь при весьма примечательных обстоятельствах. Хотя я ни в чем не уступаю любому другому агенту Отдела G, до сих пор мне довелось участвовать только в двух операциях.
Сид Джейкс покачал головой и перевел взгляд на средних лет супружескую пару, чинно сидевшую напротив. Женщина – маленькая и серьезная; у супруга ее – явная предрасположенность к полноте. Их внешний вид сразу наводил на мысль о прислуге – дворецкий и служанка.
– Вы тоже агенты Отдела G?
– Да, все трое, – подтвердил мужчина.
Сид Джейкс посмотрел на маленькую девочку в розовом бальном платьице с голубой лентой – под цвет глаз – в аккуратно расчесанных светлых волосах.
Он фыркнул:
– И как только ваше дитятко прошмыгнуло мимо октагоновских охранников?
Дитятко хихикнуло. Женщина сказала:
– Хелен уже… уже двадцать пять?
– Двадцать шесть, – поправила Хелен. И состроила гримаску изумленному Сиду Джейксу.
Женщина, которую чиновнику представили как Марту Лоран, продолжила:
– Разумеется, Хелен на самом деле не наша дочь. Просто Ли Чан решила, что лучшего камуфляжа нам для нее не найти.
– Иначе я слишком бросаюсь в глаза, – пояснила Хелен.
– Значит… значит, вы – лилипутка? – пробормотал Джейкс.
– Вот уж нет, – не без раздражения в голосе отозвалась девчушка. – Просто на моей родной планете такие природные условия, и наши ученые никак не придумают, как их можно изменить. Откровенно говоря, я не уверена, что мне хочется перемен. Откуда пошло это дурацкое правило, что люди должны быть высокими? Почему за идеал берут каких-то там викингов, а не японцев, например?
– Хотя бы потому, – вмешался доктор Дорн Хорстен, – что викинг справится с японцем одной левой. Хелен фыркнула ему в лицо.
– Как сказать, господин увалень! Не забывай, что японцы лучше всех владеют дзюдо, каратэ. Но даже если в старину, в эпоху мечей и копий, низенький человек ничего не мог поделать против высокорослого, то теперь-то у нас совсем другое оружие.
– Из-за чего весь этот шум? – не выдержал Сид Джейкс.
Он никак не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего. Ситуация на планете Фаланга была более чем серьезной, и потому он затребовал для предстоящей операции группу опытных агентов. А коллега Ли Чан Чу подсунула ему семейную пару средних лет, восьмилетнюю на вид девчушку да степенного, хотя будто бы и наделенного острым умом, ученого с межпланетной репутацией!
– Я просто объясняю, – сказала Хелен, – что на моей родной планете Гэндхарвас все люди малорослые, но живут долго и взрослеют довольно медленно. Другими словами, чтобы добиться желаемого эффекта, мне пришлось напялить детское платьице, сделать себе детскую прическу и наложить некоторую толику косметики на лицо.
– Желаемого эффекта?! – взорвался Джейкс – Какой еще, во имя всего святого, эффект? Мне нужна команда агентов, настоящих агентов, чтобы разобраться с ситуацией на Фаланге!
– Настоящих? – невинно переспросила Хелен. На губах ее заиграла прежняя детская улыбка. Сид Джейкс бросил на нее свирепый взгляд.
– Малолетним девчушкам там делать нечего, – отрубил он. – На Фаланге происходит нечто странное. За последние полтора года мы потеряли там трех агентов. Их всех разоблачили и предали суду по надуманным обвинениям. Один якобы оказался убийцей, другой – заговорщиком, а третий просто не проявил должного почтения к Каудильо. Это все страшные преступления на Фаланге. Среди трех тысяч миров, которые входят в Организацию Объединенных Планет, не много спецслужб, равных по своей серьезности фалангистской Policia secreta. Что отнюдь неудивительно – у последней весьма богатый опыт. И они теперь ждут-поджидают, когда к ним заявится очередная компания оперативников Отдела G.
Сид Джейкс вдруг выскочил из-за стола и забегал по кабинету.
– Да если на Фалангу просто удастся высадиться – и то, считай, повезло! Что уж говорить о свержении правительства!
– Свержении? – заинтересованно спросил Пьер Лоран. – Ли Чан нас об этом не предупреждала.
Шеф– инспектор Отдела G повернулся к говорившему.
– Раз вы агент этого бюро, у вас все-таки должна быть голова, а не чайник! Чем вы занимались до вербовки?
– Был и остаюсь поваром, – гордо заявил Лоран.
– Повар! – Джейкс в изнеможении возвел очи горе. Потом поглядел на женщину. – А вы?
– Я домохозяйка.
– Домохозяйка… Разрази меня гром! Несомненно, Ли Чан Чу кое-что вам разъяснила, но никакой другой подготовки у вас, как я понимаю, не имеется?
– Нет.
Джейкс снова плюхнулся в свое вращающееся кресло. Закрыв глаза, он произнес:
– Все, сдаюсь. Ухожу в отставку. Вместо трех наших лучших погибших агентов мне прислали бугая-ученого, одуванчик в детском костюмчике да повара с домохозяйкой.
Доктор Дорн Хорстен встал. Роста в нем было по меньшей мере футов шесть с лишним, а весил он фунтов двести сорок. Правда, впечатление громоздкости скрадывалось традиционным костюмом, пенсне, а главное – типично профессорским выражением лица.
– Хелен, мне кажется, надо пояснить, почему Ли Чан Чу выбрала именно нас, – сказал он мягко.
Девушка с притворным недоумением поглядела на него, а потом…
– Алле-оп! – внезапно воскликнула она.
Все совершилось в одно мгновенье. Доктор Хор-стен нагнулся, схватил Хелен за ноги, раскрутил и с силой швырнул головой вперед в дальнюю стену кабинета.
Глаза Сида Джейкса едва не вылезли из орбит. Он приподнялся было, замер, и снова опустился в кресло.
Хелен изогнулась на лету, обхватила руками колени, ударилась ногами о стену, отскочила, ногами же врезалась в потолок, рикошетом попала на стальной сейф с картотекой, перескочила на стол шеф-инспектора Отдела G, опять взмыла в воздух, трижды проделала пируэт…
Очнувшись, Сид Джейкс обнаружил, что Хелен сидит у него на плече; острие ножа для разрезания бумаг, зажатого в кулачке девушки, покалывало ему кожу за правым ухом.
Доктор Хорстен небрежным движением приподнял громадный стальной стол Джейкса, взял его под мышку и отошел к стене. Оттуда, все также продолжая держать стол, он произнес следующую тираду:
– Широко распространенное мнение, будто толстяки – народ слабосильный, опровергнуто на планете Фторста, откуда я родом, гражданин Джейкс. Сила тяжести у нас составляет 1,6 g. Так что с жителями Фтор-сты – ах, простите, у вас здесь, кажется, говорят «с дикарями» – шутки плохи. На планете Хелен живут самые маленькие люди, а на моей – самые сильные.
Сид Джейкс по-прежнему пребывал в шоковом состоянии.
– Это невозможно! – выдохнул он. Брови доктора Хорстена поползли вверх.
– Стол весит по меньшей мере тонну! – вскричал Джейкс.
– Что-то я не заметил, – отозвался ученый. – Вы, часом, не ошибаетесь?
Хелен надоело сидеть на плече шеф-инспектора, и она одним прыжком оказалась в своем кресле. Доктор поставил стол на место.
– Наглядная сцена иногда помогает ускорить дело, – произнес он извиняющимся тоном.
Сид Джейкс прикрыл глаза и потер правой рукой лоб. Затем измученно поглядел на мистера и миссис Лоран.
Пьер Лоран заерзал в кресле:
– Я специалист по бросанию.
– Ничуть в этом не сомневался, – пробормотал Джейкс. Потом сообразил, что сказал что-то не то. – По какому такому бросанию? А?
– У меня такое хобби. Еще в детстве я любил бросать все, что подвернется под руку.
Лоран встал и подошел к столу чиновника.
– Смотрите, – сказал он, взяв нож для разрезания бумаги.
Кабинет Сида Джейкса был отделан в викторианском стиле. На дальней стене этого значительного по своим размерам помещения висел старинный календарь.
– Смотрите, – повторил Лоран и внезапно метнул нож. Лезвие вонзилось в метку, которая обозначала 23 июня.
– Осторожнее! – воскликнул Джейкс. – Это же раритет!
Повар взял со стола шеф-инспектора декоративную ручку. Бросок – и она угодила в ту же самую отметину. Лоран повел плечами:
– Все равно что. Ножи, копья, топоры, томагавки…
Джейкс вздрогнул.
– …шарикоподшипники…
– Шарикоподшипники?
– Хм-м, – повар сунул руку в карман куртки и вытащил сверкающий металлический предмет. – Вы себе даже не представляете, на что может сгодиться шарикоподшипник. Видите правый глаз вон на том портрете?
– Вы… Не надо! – Джейкс опоздал со своим возгласом.
Подшипник, вместо того чтобы отскочить от стены, пронзил насквозь правый глаз нарисованного на картине лица и? по всей видимости, ушел глубоко в камень.
– Бейсбольные мячи, – продолжал перечислять Лоран, – бумеранги, лопаты, ломы, гаечные ключи…
– Лопаты! – воскликнул Джейкс. – Очень хорошо. Садитесь. Не надо больше ничего бросать. Я вам верю. Он посмотрел на миссис Лоран.
– Вы тоже что-нибудь бросаете или это порок лишь одного члена семьи?
– Нет-нет, – отозвалась женщина. – Мы с Пьером встретились в Группе особых талантов шеф-инспектора Ли Чан Чу.
– Вон оно что, – проворчал Джейкс – Пожалуй, мне надо выбрать время и как-нибудь заглянуть к Ли Чан.
– Мы появились у нее одновременно. Я никогда раньше не видела таких людей, как Пьер. Вы бы посмотрели, как он бросает вилку!
По лицу Сида Джейкса прошла судорога. Он пробормотал что-то насчет приглашения на обед, а потом спросил громко:
– И какой же у вас э… особый талант?
Вместо ответа миссис Лоран встала, подошла к отделанным под старину книжным шкафам, поджала губы и, наконец, выбрала один том энциклопедии Британника.
– Во имя всего святого, – встревожился Джейкс, – поосторожнее, пожалуйста. Для меня эти книги ценнее золота. Не стоит ими кидаться.
– Я не собиралась этого делать, – отозвалась женщина. Положив том на стол, она наугад раскрыла его, где-то с секунду глядела на страницу, потом подтолкнула книгу к Джейксу и вернулась на свое место.
Джейкс недоуменно воззрился на нее.
С отсутствующим видом миссис Лоран заговорила:
– …на котором изображен лев, держащий меч. Имеет желтую окантовку. Данный флаг впервые был поднят утром 4 февраля 1948 года и стал…
Она ни разу не запнулась.
Сил Джейкс хмуро оглядел всех четырех агентов, бросил взгляд на книгу и моргнул.
Миссис Лоран продолжала слово в слово цитировать энциклопедическую статью о флагах – без единой ошибки.
– Хорошо, – перебил ее наконец Джейкс. – И так всю страницу?
– Да.
– А всю энциклопедию? – недоверчиво спросил он.
– Если просмотреть весь текст, то – да.
– Вам надо предлагать свои услуги в качестве банка данных!
– Меня устраивает мое теперешнее положение, – отозвалась миссис Лоран.
Воцарилось молчание. Сид Джейкс долго разглядывал оперативников. В конце концов у него вырвалось:
– Простите, конечно, но подобных вам оригиналов стены моего кабинета еще не видели!
– По правде говоря, не такие уж мы оригиналы, – степенно заметил доктор Хорстен. – Вам просто выпала возможность увидеть нас всех вместе. Ведь человек был, есть и будет оригиналом – по сравнению с животными. В былые дни даже здесь, на Земле, находились люди, которые после упорных тренировок могли поднимать вес в четыре тысячи фунтов – две тонны. Другие же на спор догоняли и ловили диких лошадей. Были такие гимнасты, которым ничего не стоило посрамить самых ловких обезьян. Были люди с великолепной, если не сказать больше, памятью – такие, как лорд Маколей. Были математические гении, решавшие в уме самые фантастические задачи. Я уж не говорю о различных психологических феноменах, начиная от левитации и кончая ясновидением.
Сид Джейкс провел пятерней по волосам.
– Ладно, хорошо. Весь вопрос о том, что было на уме у Ли Чан, когда она решила прислать вас ко мне.
– Хелен ведь уже упомянула причину. Вы сказали, что Policia secreta планеты Фаланга ждет не дождется появления новой группы оперативников Отдела G.
Джейкс моргнул.
Хелен пожала плечиками.
– Вы что, хотели отправить следующую группу, вооруженную пистолетами модели Н и всякими там устройствами из Департамента грязных делишек? Да их обнаружат прежде, чем корабль совершит посадку! Сид Джейкс понемногу начал приходить в себя.
– Разрази меня гром, – пробормотал он, – по крайней мере, такого там не ожидают. Но чем объяснить ваш визит на Фалангу? Чужаков они не любят, туристов к себе не допускают. Это один из самых отсталых миров среди Объединенных Планет, который даже кичится своей отсталостью.
– Все миры, заселенные человеком, – наставительно произнес Хорстен, – обязаны своим существованием растениям, содержащим хлорофилл. На всех этих мирах имеются проблемы с водорослями. Гражданин Джейкс, если на планете наука находится пусть даже в зачаточном состоянии, то Дорну Хорстену будет оказан весьма теплый прием. Поверьте, я говорю совершенно серьезно. Достаточно малейшего намека кому-нибудь из моих коллег с Фаланги – и меня завалят приглашениями.
– Хм-м-м, – протянул Джейкс – Пожалуй, вы правы.
Он поглядел на Пьера Лорана.
Повар, специализирующийся на швырянии чего угодно, раздул щеки. Во всем его облике отчетливо ощущалось нечто галльское. Он сказал торжественно:
– Я шеф-повар ресторана «Нуво Кордон Бле». Одно из моих пристрастий – блюда Иберийского полуострова. Уверяю вас, паэлью я готовлю непревзойденно. В наши дни большую часть блюд, которыми некогда славилась Испания, можно попробовать только на планете Фаланга, заселенной испанскими колонистами. Гражданин Джейкс, позвольте вас заверить, что мало найдется таких миров, где не приняли бы с почетом шеф-повара «Нуво Кордон Бле». Кулинария – это искусство! Я полечу туда с намерением отведать фа-лангийских блюд, а также подучить тамошних поваров. Разумеется, меня будут сопровождать моя… хм… довольно бесцветная женушка Марта и дочка. К чему тут придраться, скажите на милость?
Сид Джейкс снова оглядел их одного за другим и ухмыльнулся.
– Неплохо задумано. Давайте-ка я вас кратенько проинструктирую.
Он передернул плечами, наконец-то почувствовав себя в своей тарелке.
– Как вам известно, человечество в массе своей – за прогресс. Естественно, понятие это растяжимое. Например, несколько столетий назад физики-ядерщики открыли способ расщепления атома. Их открытием немедленно воспользовались военные, которые взорвали атомными бомбами парочку городов. Другой пример. Еще раньше на островах южной части Тихого океана высадились миссионеры. Через какой-то век от населения этих островов почти никого не осталось, хотя все дикари перед тем, как они заболели туберкулезом, сифилисом, корью, были крещены. Миссионеры истово веровали, что действуют во имя прогресса.
Марта Лоран рассмеялась, и Джейкс понял, что первое впечатление обманчиво: сейчас ее вряд ли кто назвал бы бесцветной женщиной.
Он продолжал инструктаж:
– Однако утверждать, что все   люди за прогресс, нельзя. Среди тех, кто против, – правящая элита Фаланги. Кто-нибудь из здесь сидящих слышал о Гражданской войне в Испании?
Лораны отрицательно покачали головами. Доктор Хорстен нахмурился.
– Слыхал, – сказал он. – В девятнадцатом или двадцатом веке по старому летосчислению, верно?
– Это была странная война, – заметил Джейкс. – Вроде бы и Гражданская, она оказалась прелюдией ко всемирному конфликту. Испанией воспользовались в качестве испытательного полигона. Там сражались десятки тысяч европейцев, азиатов и американцев. Жестокая война, она опустошила Испанию. Когда гром сражений поутих, к власти на штыках армий фюрера и дуче пришли реакционеры во главе с каудильо.
Однако проблема не решена до тех пор, пока она не решена правильно. Пришедшие к власти вместе с каудильо были не теми людьми, которые способны как следует управлять страной. Социально-экономическая система Испании была живым анахронизмом, и вскоре это начало проявляться. В то время как все европейские государства рванулись вперед в потоке второй промышленной революции, Испания оставалась на том же самом месте. Передовые элементы общества осознали ситуацию и начали потихоньку принимать соответствующие меры. То, что каудильо завоевал на поле брани, он потерял в скуке повседневной цивильной жизни. Ведь необразованному крестьянину не доверишь присматривать за машиной. Значит, надо открывать школы. Рабочим мало платить невыгодно – какой прок от полуголодного? Зарплата начала расти. В страны, где свирепствует тайная полиция, туристов обычно не заманишь никакими калачами. Поэтому было проведено резкое сокращение отрядов Guardia Civil. С улиц и дорог исчезли молодчики с автоматами наизготовку.
Власть каудильо становилась все более призрачной. Большинству испанцев это было только на руку, и они не скрывали своего удовлетворения. В конце концов Испания влилась в Объединенную Европу. Но были и такие, которые относились ко всему происходящему крайне отрицательно. Они жили прошлым и не желали с ним расставаться. Когда Европа стала для них чужой, они в числе первых покинули Землю и основали собственную колонию – на Фаланге.
Хелен нахмурилась.
– Мне понятно, что эти деятели хотели сохранить свои былые привилегии, свою былую власть. Мне понятно их решение обосноваться на другой планете, где можно даже ко всем чертям отправиться своей дорогой. Однако как же слуги, крестьяне и все остальные? Ведь если некем править, то правящая элита – уже не правящая.
Джейкс хохотнул.
– Вы ошибаетесь, моя дорогая. В любом обществе, при любом строе большинству тех, кем правят, нравится, что ими правят вот так, а никак иначе. Множество рабов не желало для себя иной доли. В эпоху феодализма сервы, городские мастеровые и купцы ничего не имели против засилия аристократов. Но потом им это надоело, они пошли штурмовать дворцы, а некий умник из их числа придумал гильотину, дабы ускорить дело.
Хелен состроила гримаску.
– Наверно, вы правы, но вам пришлось бы здорово попотеть, чтобы сделать из меня рабыню.
Джейкс снова рассмеялся. Эта миниатюрная девушка начинала нравиться ему.
– Я не сомневаюсь, что вы предпочли бы смерть; а мертвый раб – уже не раб. Как бы то ни было, наши мятежники смогли набрать себе в подмогу всех, в ком только нуждались. Когда они улетали с Земли, их было несколько тысяч. Они собирались построить общество, которое не будет знать перемен. И это им удалось.
– И что же мы там будем делать? – поинтересовался доктор Хорстен.
– Что прикажут, – отозвался Джейкс – Вы же оперативники Отдела G.
– Разумеется, нам известно, зачем был создан этот департамент плаща и кинжала, – задумчиво произнес Пьер Лоран. – Его задача – так направлять развитие заселенных человеком миров, чтобы ко времени неизбежного контакта с иными разумными существами мы чувствовали себя спокойно от сознания собственной силы. Но зачем свергать правительство Фаланги?
Чиновник кивнул.
– Да, мы должны подталкивать к прогрессу все наши миры, хотят они того или нет. Ничто так не влияет на поступательное развитие и ничто не может причинить ему такого ущерба, как социально-экономическая система. Основной побуждающий фактор заключается в следующем: высокоиндустриализованные планеты вроде Авалона и Каталины задыхаются от недостатка редких металлов, которых на Фаланге пруд пруди. Но горное дело там в таком примитивном состоянии, что без развития промышленности и без помощи специалистов из более развитых миров фалангийцам этих металлов никак не добыть.
Доктор Хорстен снял с носа пенсне и принялся протирать стекла.
– Ладно. Значит, нам надо свергнуть это консервативное правительство и установить новый режим, более благосклонный к прогрессу.
Сид Джейкс с сомнением поглядел на сидевших перед ним людей. Да, конечно, одежда и отчаянные усилия выглядеть со стороны совершенно безобидными созданиями… но более странную группу революционеров, чем эта, вообразить себе просто невозможно.
– А какая у них там форма правления? – спросил Пьер Лоран.
– Абсолютная пожизненная диктатура каудильо, – ответил Джейкс.
– Но ведь режим существует уже не первое столетие. Как же выбирают замену умершему диктатору? – продолжал расспросы Лоран.
– Назначают лучшего матадора, – сказал в ответ Джейкс.
Оперативники изумленно уставились на него.
– Кого? – требовательно переспросила Хелен.
– Лучшего матадора планеты.

2 

Решено было, что на космическом лайнере «Золотая лань» им нет причин избегать друг друга. Что странного в том, если знаменитый доктор Дорн Хорстен, который путешествует в одиночку, заведет знакомство с семейством Лоран, тем более что все они направляются в одно и то же место – столицу планеты Фаланга город Нуэво-Мадрид?
Так что уже в самом начале пути доктор представился Лоранам и в скором времени довольно близко сошелся с шеф-поваром – специалистом по блюдам Иберийского полуострова. Они коротали время за игрой в боевые шахматы. Миссис Лоран читала микрофильмы из корабельной библиотеки, а Хелен играла с теми двумя или тремя куклами, которые ей разрешили взять на борт.
Она частенько улыбалась как бы собственным мыслям. Пассажиры считали ее добродушным и веселым ребенком. Разумеется, девчушка была еще слишком мала, чтобы понимать разговоры взрослых, и потому бизнесмены и дипломаты, занятые деловой беседой, не обращали на крутившуюся поблизости Хелен никакого внимания.
На третий день путешествия Хелен заглянула в библиотеку, где Марта Лоран просматривала микрофильмы. Сторонний наблюдатель, скорее всего, решил бы, что она никак не может найти нужную ей книгу. Мужчины, как обычно, склонились над шахматной доской.
– Что ты там ищешь? – бросила Хелен Марте. Марта оторвалась от пленок; глаза ее постепенно приобрели осмысленное выражение.
– Хочу узнать, как управлять этим звездолетом.
– Будем надеяться, до этого не дойдет, – прыснула девушка.
Марта рассмеялась. Улыбка красила ее.
– Как знать. Знания никогда не бывают лишними.
– Ладно, поглядим, – отозвалась Хелен. – Послушайте, сходите кто-нибудь к капитану. Я хочу отправить космограмму на Авалон.
Доктор Хорстен поднял голову и нахмурился.
– На Авалон? Что тебе там понадобилось?
– Думаю войти в долю.
Теперь уже все повернулись к ней. Хелен потупила глазки – ни дать ни взять маленькая девочка, которая знает, что ее просьбу не выполнят.
– У меня есть кое-какие сбережения на Земле. Я хочу перевести их на Авалон и вложить в акции корпорации «Скай-хай».
Глаза Лорана сузились.
– Почему?
– А вот хочется.
– Что это за корпорация? – кисло поинтересовался Хорстен.
– О, она только еще организуется.
– Хм-м-м. И чего же ты так торопишься?
– Да по кораблю всякие слухи ходят. Хорстен покачал головой.
– Ах ты, маленькая проныра. Видел я, как ты играла со своей куклой под тем столом, за которым сидели два мошенника с Авалона. Понимаешь, Хелен, если Марта выполнит твою просьбу, те двое дельцов поймут, что кто-то на корабле подслушал их разговор. И семейство Лоранов попадет под подозрение. Нам же нужно, чтобы никто не начал проявлять повышенного интереса ни к Лоранам, ни к их приятелю доктору Хорстену.
– Маленькая проныра! – фыркнула Хелен. – А ты бык-переросток. Подожди, доберусь я до тебя!
Марта Лоран рассмеялась.
– Хотелось бы мне на вас тогда посмотреть. Но Дорн прав, Хелен.
Девушка снова фыркнула, потом забралась в один из шезлонгов и как примерный ребенок расправила на коленях платьице.
– Тоже мне, опекуны нашлись, – проворчала она себе под нос. – Я могла в три раза увеличить свое состояние!
Остальные агенты вернулись к своим прежним занятиям.
Спустя несколько минут Хелен вздохнула.
– Я до сих пор не могу этого понять, – пожаловалась она. – Марта, что там говорится про бой быков?
Марта со вздохом подняла голову.
– Что именно тебя интересует?
– Да так, просто история. Немыслимо. Этот пережиток Древнего Рима сохранился до двадцатого века и даже дольше!
– Вот именно, дольше, – буркнул Лоран. – Вплоть до сегодняшнего дня – по крайней мере на Фаланге.
– Просто не верится, – продолжала Хелен. – Как представлю себе, что эти деятели захватили с собой целое стадо… Марта, как называется эта порода быков?
– Bos taurus ibericus.
– Их самых, не годных ни на что, кроме так называемой Fiesta brava, Праздника отважных. Нет, вы только вообразите: тащить их с Земли сюда, в здешние загоны!
– Fincas, – добавила Марта. – Они называют бычьи ранчо finca.
– Это их национальный спорт, – сказал Хорстен. – По всей видимости, любой житель Фаланги – aficionado, поклонник этого зрелища.
– Но нельзя же таким способом выбирать главу государства! Когда умирает каудильо, ему на смену приходит тот, кто значится номером первым в списке матадоров. Нелепость! Ни тебе образования, ни тебе коэффициента интеллектуальности! Ни тебе практики в области управления! Короче говоря – ничего, кроме умения забивать быков! Первый раз слышу о такой глупости!
– Существует немало довольно нелепых способов выбирать правительство, – заметил Пьер Лоран. – Первому матадору государства волей-неволей приходится поддерживать отличную физическую форму. Он должен обладать великолепной реакцией, а иначе никогда не станет номером первым. И потом – у него должна быть голова на плечах. Глупец с хорошими рефлексами какое-то время, безусловно, продержится на арене. Но рано или поздно обязательно наступает момент, когда человек может спастись только благодаря своему интеллекту.
– Что, поспорить захотелось? – фыркнула Хелен. – Можешь говорить что угодно, – все равно это самый бредовый способ выбора диктатора, о котором я только слышала!
Дорн Хорстен поставил на доску фигуру, которую держал в руках, и задумчиво произнес:
– Чего я не могу понять, так это зачем элита подвергает себя опасности: ведь к власти может прийти представитель низших слоев общества. Я что-то не припомню такой правящей верхушки, которая добровольно уступила бы свои позиции. А окажись в кресле диктатора не тот – с их точки зрения – человек, он быстренько может свести на нет все их достижения.
Марта сказала – вернее, процитировала:
– Нашей информации относительно этой стороны жизни фалангийского общества недостаточно. Представляется возможным, что одним из факторов, которые помогают сохранять статус кво, является шанс каждого жителя планеты стать каудильо. Когда умирает диктатор, Фалангу захлестывает волна энтузиазма, с которой не сравнится никакой карнавал. Неделями, пока проводятся бои быков и постепенно выбывают претенденты, планета охвачена эйфорией, в которую трудно поверить тем, кто никогда не бывал на Фаланге.
– То-то и оно, – заметил Хорстен. – Если тебе нравится коррида, если ты участвуешь в ней или болеешь за друга, родственника или приятеля на арене, вряд ли ты будешь выступать против системы, при которой разрешены такие зрелища. – Он снова взял с доски фигуру и повертел в пальцах. – Ну, никак я не могу представить себе, чтобы фалангийцы – правильнее будет сказать, власть имущие фалангийцы – позволили стать каудильо крестьянину или чернорабочему.
Хелен как будто наскучил этот разговор; она поднялась.
– Пойду донимать Ферда.
– Кого? – нахмурился Хорстен.
Марта поглядела на Хелен.
– Ты имеешь в виду того нейрохирурга?
– Да, Фердинанда Зогбаума, – ответила Хелен. – Только он не нейрохирург, а какое-то там электронное светило.
– Одно другое не исключает, – заметил Хорстен. – Что же такого особо привлекательного в гражданине Зогбауме?
– По крайней мере, он немногим выше меня, – хихикнула Хелен.
Пьер Лоран сурово поглядел на нее.
– Ты верно сказала – «донимать». Я видел вчера, как ты забрался к нему на колени и принялась дергать беднягу за галстук. А он в это время разговаривал со старпомом.
– Он милый, – заявила Хелен.
Марта фыркнула.
– Ну да, милый! Росту бы ему прибавить – был бы точь-в-точь Линкольн.
Хелен бросила через плечо, задержавшись у выхода из каюты:
– Если он перестанет носить ботинки с этими дурацкими каблуками, ты от него глаз не оторвешь.
Пьер произнес задумчиво, глядя ей вслед:
– Эта маленькая чертовка наверняка задаст нам жару и сорвет всю операцию.
Дорн Хорстен пожал плечами.
– С чего ты взял? Во взрослые дела она на людях не вмешивается. А потом, как бы ты чувствовал себя на ее месте? Ей даже читать нечего – разве что детские пленки.
Высадка в Нуэво-Мадриде, официально единственном космопорте Фаланги, прошла совершенно спокойно. Гостей, разумеется, ожидали. Фалангийское посольство на Земле потрудилось недаром: никому, никому не удастся проскользнуть на Фалангу незамеченным.
У выхода столпились биохимики из местного университета, лишившиеся дара речи при виде знаменитого доктора Дорна Хорстена. После взаимных приветствий его увлекли к запряженному лошадьми carruaje.
Семейство Лоран уставилось ему вслед.
– Черт побери, до сих пор я видела ландо с лошадьми только в исторических стереофильмах, – пробормотала Хелен.
– Теперь готовься прокатиться, – посоветовала Марта. – Похоже, других транспортных средств тут не имеется.
К ним приближались чиновники таможенно-иммиг-рационной службы, облаченные в костюмы, какие носили в Испании девятнадцатого века. С ними были еще двое штатских в сюртуках викторианской эпохи.
Пьер Лоран раздул щеки и напыжился, как подобает шеф-повару знаменитого ресторана.
Хелен вполголоса произнесла, обращаясь к Марте:
– Смотри, здешние ищейки зацапали Ферда Зогбаума.
Марта поглядела в указанном направлении. Молодой инженер, или кто он там был, в сопровождении охранников из Guardia Civil, которые несли его чемоданы, шагал к расположенному в дальнем конце поля зданию, весьма смахивавшему на казарму.
– Наверно, какая-нибудь неточность в бумагах, – предположила Марта. – Он как будто не особенно переживает.
Чиновники были уже совсем рядом. Марта заговорила совершенно другим тоном:
– А теперь, моя хорошая, постой немножко в сторонке. Маме с папой надо сделать дела с этими дядями.
– Жуть! – буркнула Хелен себе под нос.
Таможенники, поклонившись и пробормотав заученные приветствия, попросили предъявить паспорта, межпланетные карточки здоровья и все остальные документы, которые требовались от чужаков на планете Фаланга. Штатские, как оказалось, были представителями Министерства культуры.
Пока документы проверяли и ставили на них печати, Лораны старшие завели с официальными лицами беспредметный разговор. Когда же выяснилось, что в документах не содержится ничего криминального, физиономии представителей власти просветлели, а Марте оказали прямо-таки королевскую почесть – поцеловали руку.
Во внезапном порыве детского энтузиазма Хелен прыгнула на одного из фалангийцев, обвила его шею руками, а ногами крепко обхватила талию.
– Какой хороший дядя!
– Хелен! – воскликнула Марта.
Чиновник моргнул, понимающе улыбнулся и подхватил девочку обеими руками под задик – словно для того, чтобы поддержать. Лицо его на миг приобрело непередаваемое выражение.
Пьер Лоран снял Хелен с фалангийца.
– Веди себя прилично, детка, – проговорил он. По всей видимости, посольство Земли на Фаланге предоставило властям всю информацию о широко известном шеф-поваре ресторана «Нуво Кордон Бле» Пьере Лоране. Это большое удовольствие – принимать на Фаланге прославленного мастера кулинарии. Вполне возможно, что его удостоит аудиенции сам каудильо.
– Каудильо обожает баскскую кухню. Быть может, сеньор Лоран…
Сеньор Лоран так раздул щеки, что казалось, они вот-вот лопнут.
– Господа, смею вас уверить, что на всех Объединенных Планетах вам не найти человека, который бы лучше меня готовил bacalao a la vizcaina и angulas a la bilbaino.
Чиновник, который представился как Маноло Ка-мино, смешался.
– Извините, сеньор Лоран, но на Фаланге нет ни угрей, ни трески. Эти блюда известны нам только из преданий и из книг, которые мы привезли с собой с Земли.
Лоран гневно поглядел на фалангийца.
– Ни bacalao, ни angulas! Вы что, варвары? Как этот ваш каудильо может быть поклонником баскской кухни, если у вас нет ни bacalao, ни angulos? – Он презрительно рассмеялся. – Сейчас вы мне еще скажете, что у вас нет бобов для fabada.
Чиновник сморгнул, открыл было рот, но промолчал. Его товарищ сказал торопливо:
– Наверно, нам лучше пройти в posada.
Марта прошептала, не разжимая губ:
– Ты случайно не перестарался?
– Нет, – прошептал супруг, – все идет как надо.
Хелен прыгала по бетонному покрытию, распевая песенку про трех девчушек в голубом.
Следуя указаниям сеньора Маноло Камино, они взгромоздились в запряженный лошадьми экипаж, местное такси, который тут же тронулся. Автомобилей на улицах Нуэво-Мадрида почти не было. Лораны пришли к выводу, что ими пользуются только военные, полиция и, быть может, власть предержащие. В основном же на Фаланге царила эпоха лошадей.
Они выяснили также, что «Посада Сан-Франциско» – единственный в городе отель, где размещают чужаков. Правда, потом возникла другая версия: дескать, это лучший отель Нуэво-Мадрида, в котором автоматически поселяют всех «больших шишек». Во всяком случае, у конторки портье Лораны столкнулись с доктором Хорстеном, которого все еще окружал рой восторженных ученых почитателей. А пока они заполняли анкеты и получали ключи, в холл в сопровождении двух охранников вошел Фердинанд Зогбаум.
Программа их визита начиналась с завтрашнего дня, когда Лоранам предстояло совершить турне по главным ресторанам Нуэво-Мадрида. Поэтому, очутившись в номере и с церемонными поклонами выпроводив чиновников из Министерства культуры, они принялись распаковывать вещи.
Номер им достался огромный. Гостинная, две спальни, отделанная под старину ванная. Вообще в отеле было много всего под старину, и это создавало впечатление, на которое явно рассчитывала администрация. Даже мебель, и та была выдержана в викторианском стиле. Потолки раза в три выше, чем на перенаселенной Земле. У стены камин, который топился дровами.
Пока Марта с Хелен разбирали чемоданы, Пьер ходил по номеру, что-то бормоча себе под нос.
– Ну-ка, детка, – сказала Марта, – не мешайся у мамочки под ногами.
Хелен выругалась сквозь зубы.
– Вы слышали когда-нибудь подобную ерунду? – вопросил Пьер. – Они что, принимают меня за болвана? Какая баскская кухня без bacalao?
– Ну, милый, согласись, они очень приятные люди. И с их стороны было так любезно встретить нас в этом ужасном космопорте!
Пьер наконец обнаружил то, что искал. Не где-нибудь, а на верхнем конце цепи, на которой была подвешена люстра: прямо под потолком, футах в двадцати от пола.
Лоран молча ткнул пальцем в направлении подслушивающего устройства. Не дотянешься, даже если составить вместе всю мебель.
Марта кивнула.
Пьер медленно достал из кармана шарикоподшипник. Дзынь!… Подбирая металлический кружок, Лоран удовлетворенно заключил:
– Больше здесь ничего такого нет.
– Значит, у нас в запасе от силы два дня, – заметила Хелен, – а потом «клопа» установят снова. Завтра день занят, поэтому надо потрудиться нынешней ночью.
– Потрудиться? – переспросила Марта. – Однако Джейкс ведь ничего толком не объяснил, и я не знаю, с чего нам начать.
– Три девчушки в голубом, тра-ля-ля. Три девчушки в голубом, – пропела Хелен. – Надо установить связь с местными подпольщиками.
Пьер Лоран поглядел на нее.
– Чудесно. И как же ты это себе представляешь?
– Здесь обязательно должно быть подполье. У любого правительства всегда есть оппозиция. А в таких условиях, как на Фаланге, оппозиция может быть только подпольной.
– Возможно, ты права, – задумчиво произнесла Марта, – но как нам установить с ними контакт? Ведь даже Policia secreta не смогла их отыскать.
Хелен не отступалась.
– Те три агента Отдела G, про которых упоминал Джейкс. Что с ними случилось?
Глаза Марты осоловели. Она процитировала:
– Их всех разоблачили и предали суду по надуманным обвинениям. Один якобы оказался убийцей, другой – заговорщиком, а третий просто не проявил должного почтения к каудильо. Это все страшные преступления на Фаланге.
– Вот именно! – радостно воскликнула Хелен. – Одного из них обвинили в подготовке заговора, правильно? Но заговорщиков-одиночек не бывает. Это всегда какая-нибудь группа или подпольная организация.
– Ну и? – нахмурился Лоран.
– Значит, оперативник Отдела G был не один. В это дело наверняка замешаны и другие люди, которых должны были арестовать вместе с ним. Только так.
– Пожалуй, – согласилась Марта. – Ну и что от этого нам? Их скорее всего уже давно казнили.
– Не обязательно, – возразила Хелен. – С нашим агентом быстренько расправились потому, что опасались, как бы Организации Объединенных Планет не вздумалось его освободить. А со своими собственными гражданами вряд ли они будут торопиться – ведь кто-нибудь может не выдержать и расколоться.
– Хм-м-м, – протянул Лоран недоверчиво.
– Ну и что? – снова спросила Марта.
– Неужели ты не понимаешь? Судебные протоколы должны были сохраниться. Если нам удастся раздобыть их, мы узнаем имена товарищей нашего агента и выясним, в какой тюрьме они содержатся.
Лораны переглянулись.
– Но ведь нам не известно, где находятся эти протоколы, если их вообще вели, – сказал Пьер. – Суд-то проходил при закрытых дверях.
Но Хелен уже все продумала.
– Пойдите сегодня прогуляться по городу. Эти чинуши из Министерства культуры прямо умирали от желания показать вам местные достопримечательности. Наверняка это будут дворец каудильо, почтамт, музей и мэрия. Постарайтесь выяснить, где хранятся архивы. Языки у вас подвешены дай бог каждому, так что разговорить тех друзей вам труда не составит.
Лоран взмахнул рукой, собираясь шлепнуть Хелен, впрочем, совершенно уверенный, что ничего у него не выйдет.
Так и получилось, Хелен, заливаясь смехом, легко увернулась.
– А ты? – спросила Марта.
– А я устала и поэтому останусь в номере. Можете даже поплакаться, как я вам надоела за время перелета. А пока вы будете гулять, я повидаю Дорна и введу его в курс дела.
Лораны снова переглянулись.
– Пожалуй, так оно будет лучше всего, – признал Пьер.
Хелен выскочила из номера и сломя голову помчалась в холл.
По дороге ей попался Фердинанд Зогбаум. Он поднимался по лестнице в сопровождении двух полицейских и нескольких коридорных с чемоданами.
Хелен прижалась к нему.
– Дядя Ферд, почему эти дрянные полицейские никак от тебя не отстанут?
Марта была права. Фердинанд Зогбаум выглядел точь-в-точь как Линкольн в молодости, правда, последний был куда выше. Покраснев, он оглянулся на двух охранников из Guardia Civil.
Потом потрепал девочку по головке.
– Ну что ты, Хелен. Они мои друзья.
– Они полицейские, – гнула свое Хелен. – Мамуля сказала мне, что они полицейские. Почему они ходят за тобой, дядя Ферд?
Один из охранников ухмыльнулся, другой равнодушно ждал, когда можно будет двигаться дальше.
Ферд Зогбаум прокашлялся и снова погладил девочку по волосам.
– Они охраняют меня, детка. Не волнуйся. Твоего дядю Ферда пригласили сюда с Земли для очень важной работы, и эти люди следят, чтобы никто не причинил мне зла.
– А ты не врешь? – шепнула Хелен ему в ухо.
– Что? – недоуменно спросил молодой человек.
– Я тебя люблю, дядя Ферд, – объявила Хелен во всеуслышание. – Не забудь сказать мне «до свиданья», когда будешь уезжать отсюда. А иначе я побегу в посольство Объединенных Планет и расскажу всем, что тебя похитили, честное слово!
Равнодушный охранник нахмурился.
– Не волнуйся, – повторил Ферд. – Когда соберусь уезжать, я в первую очередь попрощаюсь с тобой.
Ее розовые, полные, как у херувимчика, губки коснулись его щеки; потом Хелен отпустила Зогбаума и поскакала дальше вниз по лестнице. Он несколько секунд глядел ей вслед; на лице его застыло странное выражение. Затем недоверчиво покачал головой и в сопровождении почетного эскорта направился в свой номер.

3 

Хелен подбежала к конторке портье.
– Где дядя Дорн? – требовательно спросила она.
Портье перегнулся через стойку.
– Кто, сеньорита?
– Дядя Дорн!
Подпиравший неподалеку стену мужчина прервал свое интересное занятие, обогнул кадку с папоротником, приблизился к портье и что-то ему прошептал.
– А, сеньор доктор! Он в своем номере, маленькая сеньорита.
Хелен наклонила головку и задумчиво посмотрела на портье. Наконец она проговорила своим тоненьким детским голоском:
– Сеньор, сеньорита… Язык сломаешь. Просто жуть одна.
Портье болезненно скривился.
– Жуть?!
Хелен глядела на него не мигая, как может глядеть лишь ребенок.
Портье откашлялся.
– Послушай, девчушка, когда наши предки давным-давно прилетели сюда, они уже все говорили на земном бейсике. Однако, чтобы не терять связи с родиной, мы сохранили в своем языке несколько древних слов. Поняла?
– Нет, – спокойно заявила Хелен. – А где дядя Дорн?
В голосе портье зазвенел металл.
– Он в номере «А», маленькая сеньорита, и просил, чтобы его не беспокоили.
Девочка фыркнула.
– Он мой дядя, – сообщила она портье и направилась к лестнице. Портье пожал плечами и посмотрел на служащего Policia secreta, который пожал плечами в ответ, решив, видимо, что все это не заслуживает внимания.
Найдя номер «А», Хелен постучала. Дверь открылась, и на пороге возник один из тех фалангийских ученых, которые встречали заезжую знаменитость в космопорте. Хелен проскользнула у него под рукой прежде, чем он заметил девочку.
Дорн Хорстен расположился в викторианском кресле и, по всей видимости, занят был серьезным разговором с двумя другими местными биохимиками.
– А, моя маленькая принцесса! Вы тоже остановились в этом отеле? Как поживают твои почтенные родители?
Хелен искоса взглянула на него. Сочтя, очевидно, что оба вопроса ответа не заслуживают, она сказала:
– Дядя Дорн, расскажи мне сказку.
– Сказку? – Хорстен с извиняющимся видом поглядел на коллег, потом бросил взгляд в окно. – Моя маленькая принцесса, сейчас ведь только полдень.
– Мама с папой пошли гулять, а мне наказали ложиться спать, и поэтому я хочу сказку.
– Но, Хелен, ты же видишь, что я занят.
Девочка насупилась.
Хорстен прокашлялся и встал.
– Ну-ну, – начал было он.
– Мне тут не нравится, – из глаз девочки потекли слезы, – Я хочу домой!
– Ну-ну, Хелен. Твои мама с папой…
– Хочу сказку!
Дорн Хорстен обратился к фалангийцам:
– Сеньоры, простите меня, пожалуйста. Честно говоря, я и сам немного устал. Быть может, мы отложим нашу дискуссию о низших растениях до завтра?
Едва он заговорил, как вся троица оказалась на ногах. Через мгновенье Хорстен остался наедине с Хелен. Он свирепо поглядел на нее:
– Во имя…
Хелен прижала пальчик к губам.
– …Какую же тебе рассказать сказку, маленькая принцесса?
Фыркнув, она внимательно оглядела комнату. Вот он, «клоп». Почти на том же месте, что и в номере Лоранов. Хелен показала доктору на устройство.
Хорстен снял пенсне, протер стекла.
– Тебе нравится сказка про Алле-оп? – спросил он тоном, каким обычно разговаривают с детьми.
– Нет, дядя Дорн. Ты мне ее все время рассказываешь. Пойдем к нам. Там ты вспомнишь другую сказку. Хорстен вздохнул.
– Ладно, маленькая принцесса.
– Я вовсе не маленькая, дядя Дорн. – Словно в доказательство своих слов Хелен подошла к столу, на котором стояла бутылка с коньяком, налила себе стакан и залпом выпила его.
Вместе с девушкой Хорстен вышел в коридор и направился к номеру Лоранов.
– У нас такая штука тоже была, – прошептала Хелен. – Пьер разбил ее. Пожалуй, надо бы и твою разбить.
Хорстен согласно кивнул.
– Вообще-то мне это не нравится. Подслушивающие устройства… Как по-твоему, они нас уже подозревают?
Хелен передернула плечами. Они шли по коридору рука об руку – огромный мужчина и доверчивый ребенок.
– Быть может, у них тут круглосуточная слежка за всеми чужеземцами. Вряд ли мы привлекли к себе особое внимание.
– Значит, за нами будут «хвосты», – проворчал Хорстен. – Придется следить за каждым своим шагом.
Они вошли в номер Лоранов и закрыли за собой дверь.
Хелен рассказала доктору, куда пошли Пьер с Мартой. Поразмыслив немного, он одобрительно кивнул.
– Скорее всего ничего мы таким путем не узнаем, но иного я пока предложить не могу.
Он подошел к окну и невидящим взглядом уставился в стекло. Хелен остановилась рядом; подбородок ее едва доставал до подоконника.
– А город сам по себе довольно привлекателен, Дорн. Я такие видела в исторических стереофильмах.
– Он выглядит словно Мадрид девятнадцатого века. Видишь вон ту площадь? Это почти копия Плаза Майор.
– Как красиво, – произнесла Хелен с необычной мягкостью.
– Да, пожалуй. Вообще-то мадридская Плаза Майор – это место, где инквизиция устраивала свои знаменитые аутодафе. Интересно, а здесь такое бывает?
Хелен подняла голову.
– Ты думаешь, это возможно?
– Боюсь, да. Не забывай, что в течение веков здешнее общество не претерпело никаких изменений. Согласись – такое не в человеческой природе. И объяснение тут может быть только одно: когда кто-либо пытался сдвинуть общество с мертвой точки хоть на йоту, его незамедлительно уничтожали. Нет ничего удивительного в том, что Policia secreta выявила трех наших агентов и устранила их. Отделу G со всей его мощью оказалось не по зубам справиться с этим атавистическим обществом.
Девушка вздохнула.
– Все равно город красивый. Он похож на музей.
Дорн Хорстен возвел глаза к небу.
– Где-то там, – произнес он, – Запредельные Миры; они устрашающе близко от нас. Рано или поздно человечество столкнется с населяющими их существами. На сегодня нам известно лишь, что они опередили нас в развитии на многие тысячелетия. Чем дольше мы будем избегать встречи, тем лучше, но конфронтация неизбежна.
– Да, я знаю. А такие анахронизмы, как Фаланга, могут здорово нас подвести.
Хорстен отвернулся от окна.
– Что ты собираешься делать, если нам повезет найти те самые судебные протоколы?
Хелен опустилась в кресло; лицо ее было хмурым.
– Я об этом еще не думала.
Сидя вечером в ресторане при отеле, Пьер Лоран разглядывал тарелку с супом, которую ему принес официант.
– Что это такое? – наконец спросил он.
– Это gazpacho, сеньор Лоран, – отозвался официант. – Шеф-повар ждет вашего отзыва.
– Тогда он может ждать, пока не замерзнет Меркурий, – сообщил Лоран холодно.
– Пьер, – укоризненно произнесла Марта. Хелен хихикнула.
Лоран, не обращая внимания на реакцию своей семьи, принялся загибать пальцы перед лицом дрожащего официанта.
– Gazpacho – самый великолепный из всех холодных супов. В основном это масло и уксус, но туда обязательно надо добавлять томатный сок, чеснок, хлебный мякиш, нарезанные огурцы, зеленый перец и, иногда лук. Насчет последнего я не настаиваю, можно класть, а можно и не класть. Перед тем же как подавать, в gazpacho добавляют гренки.
Официант, трясясь всем телом, нервно оглядывался. Посетители за ближними столиками прислушивались к лорановской лекции, поскольку Пьер не потрудился хотя бы немного понизить голос.
– Да, сеньор Лоран, – сказал официант. И совершил ошибку, повторив свою фразу: – Шеф-повар ждет вашего отзыва.
– Скажите ему, что он идиот! – заявил Лоран. – Где, во имя всего святого, в этом супе огурцы?
– Огурцы?
Под взглядом Лорана официант затрепетал.
– Я не знаю, что такое огурцы.
Лоран глубоко вдохнул, словно успокаивая себя.
– Ну, разумеется. Заберите это пойло! Ну и планета – ни угрей, ни сушеной трески, ни огурцов! Долой отсюда! Долой!
Подхватив тарелку с супом, официант попятился в направлении кухни.
Лоран, видно, вознамерился окончательно добить его:
– Возьмите также тарелки у моей жены и дочери. Я запрещаю им есть эту гадость!
– Пьер, Пьер, – вмешалась Марта, – ну зачем же так? Я попробовала. Довольно вкусно.
– Молчи! Решаю я! Уберите пойло!
Хелен хихикнула.
– Все равно я суп не люблю.
Тут она заметила доктора Дорна Хорстена. Он сидел за столиком в другой половине зала. Хелен помахала ему рукой.
– Дядя Дорн! Дядя Дорн!
Хорстену, похоже, такая фамильярность пришлась не по нраву, но он стоически улыбнулся и помахал в ответ.
В ожидании перемены блюд за столиком Лоранов царило напряженное молчание. Даже Хелен поутихла, словно напуганная раздражением отца.
Официант вернулся в сопровождении метрдотеля.
– А что это   такое? – спросил Пьер Лоран. Метрдотель поклонился.
– Фирменное блюдо нашего ресторана, сеньор Лоран. Pastel de pescado.
– Рыбный пирог, вот как? У вас тут, оказывается, рыба все-таки водится?
– Да, сеньор Лоран. Если я не ошибаюсь, белая рыба, которую шеф-повар нашего ресторана кладет в это блюдо, мало чем отличается от земной камбалы.
Пьер Лоран осторожно дотронулся до тарелки, которую поставил перед ним официант и, обнаружив, что она нестерпимо горячая, по-видимому, немного успокоился.
Подождав пока официант обслужит остальных, он осторожно попробовал. Метрдотель затаил дыхание. Лоран съел еще кусочек.
Марта и Хелен быстро поглощали пирог, видимо зная, что   вскоре последует.
Пьер Лоран с каменным выражением лица отложил вилку. И сказал, обращаясь к метрдотелю:
– У каждого бывают черные дни. Для вашего шеф-повара, вне всякого сомнения, такой день – сегодня. Проверьте, быть может, он серьезно болен. Марта! Хелен!
Он встал из-за стола.
Марта и Хелен, со вздохом отставив свои тарелки, тоже поднялись.
Метрдотель с искаженным лицом заломил руки.
– Придется нам сесть на свои запасы, – сказал Лоран. Повернувшись, он направился к двери. Марта с большим сожалением поглядела на него и пошла следом, а за ней – Хелен, которая успела стащить со стола булочку.
Глаза всех присутствующих были обращены на знаменитого заезжего кулинара. Некоторые из посетителей с подозрением поглядывали на собственные тарелки. Это не укрылось от внимания метрдотеля, и лицо его снова перекосила гримаса отчаяния.
Пьер Лоран задержался у столика доктора Хорсте-на. Он бросил взгляд на десерт, за который собирался взяться его приятель.
– Это что, flan?
Доктор даже вздрогнул.
– По-моему, да, – он поглядел в меню. – Да, flan.
– Мой дорогой доктор, вы отравитесь. Не возражайте. Окажите мне честь присоединиться к нам. У меня есть кое-какой опыт, и мы поэтому никогда не путешествуем без собственных продуктовых запасов. Среди всего прочего я могу предложить вам камамбер, настоящий камамбер из Нормандии. А еще у меня найдется парочка бутылок выдержанного коньяка. Отужинайте вместе с нами: камамбер, а не этот псевдофлан. Уверяю вас, вы не пожалеете.
– Да я, право, не знаю, – заколебался доктор.
Марта из-за спины мужа кивнула ученому: дескать, соглашайтесь, ну что же вы. Судя по всему, ей не улыбалось остаться один на один с разгневанным супругом.
– Что же, очень любезно с вашей стороны. – Доктор Хорстен отложил салфетку и встал. – Значит, очень старый «Мартель»? Сто лет не пил. Нет, в самом деле, настоящий коньяк, не синтетический?
Губы Пьера Лорана побелели.
Доктор кашлянул.
– Хм-м… Да-да, разумеется. Разумеется, коньяк, должно быть, просто великолепный.
Не говоря ни слова, Пьер Лоран повернулся и направился к выходу, за ним Марта, доктор Хорстен и – последней – Хелен. Она умудрилась стащить еще одну булочку – теперь уже со стола доктора. Положительно, Хелен ничуть не испугалась своего рассерженного папаши.
Войдя в номер, Пьер Лоран бросил взгляд на «клопа», которого мастерским броском разбил утром. Потом поглядел на Хелен и Дорна Хорстена, не переставая во весь голос вешать об угрях, треске и огурцах.
– Алле-оп! – прошептала Хелен.
Доктор подхватил ее за талию и подкинул вверх. Едва не врезавшись головой в потолок, девушка ухватилась за цепочку, на которой висел канделябр, и на мгновение зависла в воздухе.
– Его не ремонтировали, – сказала она, извернулась и мягко опустилась на подставленные руки Хорстена.
Лоран, который все еще кипел праведным гневом – правда, теперь он изрыгал проклятья по поводу якобы несъедобного пирога с рыбой, – поглядел на часы.
– Отлично, – прошептал он. – Пятнадцать минут.
И возобновил свой монолог, причем на таких тонах, что его наверняка было слышно и у конторки портье.
Доктор Дорн Хорстен подошел к окну, распахнул его и выпрыгнул.
Марта вздрогнула.
– Никак не привыкну к этим его штучкам, – пожаловалась она.
Хелен вскочила на подоконник и поглядела вниз.
– Порядок, – сказала она. – Подумаешь – четвертый этаж. Там, внизу, лужайка. Не забывай, он же с планеты, где большая сила тяжести. Ну, пока.
Она последовала примеру Хорстена.
Марта снова вздрогнула.
Хелен угодила в объятия доктора. Не опуская девушку на землю, он быстрым шагом устремился к выходу из небольшого парка, окружавшего «Посада Сан-Франциско».
– Как им удалось это выяснить? – спросил он на ходу.
– Все очень просто, – отозвалась Хелен. – Они бродили по городу, и первое, на что указал гид, было Главное управление Policia secreta. Пьер с Мартой, естественно, соответствующим образом отреагировали на его слова. Короче говоря, им не составило особого труда разговорить этого дурня. Они спросили, почему в полиции служит так много народа, и он в ответ рассказал им во всех подробностях недавнюю историю поимки заговорщиков. С улицы он показал им окно того помещения, где проводились допросы. То есть того, где почти наверняка хранятся полицейские архивы. В общем, помощника они себе подыскали что надо.
Доктор фыркнул. Они уже вышли на улицу. Завидев грузную мужскую фигуру с маленькой девочкой на плече, случайный прохожий улыбнулся бы умиленно – так трогательно они выглядели. Но улицы Нуэво-Мадрида были в этот час пустынны. Фалангийцы в большинстве своем заканчивали ужин и готовились ко сну.
– Надеюсь, мы найдем то, что нам нужно, – сказал Хорстен. – Ты захватила с собой свою игрушку? Колечки, которые на самом деле не колечки, а кастеты?
– Ты что, считаешь меня дурой, а, господин увалень?
– Вот уж нет, – вздохнул Дорн Хорстен, – никогда. Но я очень рад, что твой рост именно такой, а никак не больше.
– Почему это? – спросила Хелен подозрительно.
– Будь ты с меня ростом, я, пожалуй, попросил бы твоей руки, а при одной мысли об этом у меня начинают подгибаться коленки.
– Ах ты невежа!
– Кажется, пришли, – сменил он тему разговора. – Видишь здание впереди, большое такое и мрачное? Судя по его виду, ничего, кроме полицейского управления, там быть не может. Что говорила Марта насчет того, как найти окошко?
Поплутав немного, они вышли на то место, откуда Лораны рассматривали здание несколькими часами раньше.
– Ты думаешь, там будет охрана? – спросила Хелен.
– Скорее всего. В этом окне горит свет – в единственном, заметь, на все крыло. Будем надеяться, они не успели вставить стекло.
Хелен соскочила на землю и теперь стояла, уперев руки в боки.
– Можешь не беспокоиться. Что у них тут, как на Земле, – так это привычка откладывать дела на завтра. Ты не заметил? Однако как Пьер умудрился его разбить?
– Дождался, пока поблизости никого не будет, потом Марта отвлекла внимание гида, а он подобрал кусок кирпича – ну и бросил его. В общем, все как обычно. Через пару минут из здания выскочили двое охранников, но к Лоранам даже не обратились. А гид совсем сбил их с толку. Когда ему показали, о каком именно окне идет речь, он заявил, что никому не под силу кинуть камень так высоко. Кроме того, в окрестностях в это время не было ни молодых людей, ни других подозрительных личностей.
Хорстен наконец принял решение.
– Пожалуй, я смогу забраться по этой стене. За кирпичи можно ухватиться, да и сила тяжести тут даже меньше, чем на Земле. Однако если там, наверху, вооруженный охранник, я ничего не сумею сделать. Он меня подстрелит, едва я влезу на подоконник.
– Хорек, – фыркнула Хелен, – только послушайте, что он предлагает маленькой девочке!
– Ты можешь придумать что-нибудь другое?
– Нет. Алле-оп!
Хорстен подхватил худенькое девичье тельце, раскрутил и швырнул вверх. Хелен по сложной дуге взмыла в воздух. Какой-то миг – и цепкие ручки надежно ухватились за железные прутья на маленьком окошке.
Она протиснулась сквозь решетку, передохнула и показала стоящему внизу мужчине сложенные колечком большой и указательный пальцы руки. Хорстен быстро полез вверх по стене. Хелен исчезла из виду, и доктор выбранился про себя: снова она его опередила.
Добравшись до расположенного на высоте десятого этажа окна и держась одной рукой, другой он разогнул прутья. Потом вынул из рамы остатки стекла и пробрался внутрь.
Задумчиво потирая надетый на правую руку кастет. Хелен насмешливо сказала:
– Где ж это ты пропадал столько времени, дружочек?
Хорстен огляделся. Несомненно, в этом помещении хранятся документы – вон сколько картотечных шкафов. Он посмотрел на распростертого на полу человека в форменной одежде.
– Что ты с ним сделала?
– Ничего особенного, – скромно отозвалась Хелен. – Просто его ошеломило мое явление с небес.
– Хотел бы я знать, скоро ли он очнется, – проворчал Хорстен, нагнулся к охраннику и несколько раз ударил его по щекам.
Фалангиец открыл глаза. Недоверчивое выражение на его лице постепенно сменилось ужасом. Он потянулся за оружием.
Хорстен опередил его. В руках у доктора оказался девятимиллиметровый пистолет с длинным дулом, такой древний, что на Земле его наверняка определили бы в исторический музей, а пальцы охранника тщетно ощупывали пустую кобуру. Хорстен завязал дуло пистолета узлом и протянул оружие фалангийцу.
– Где протоколы следствия по делу агента с Земли? – спросил он мягко.
Охранник широко раскрытыми глазами разглядывал пистолет.
– Пожалуйста, сеньор, не заставляйте меня… – Хорстен намеренно не окончил фразу.
– Нет. Нет-нет. Я не знаю, что вам нужно. Но это невозможно.
– Что невозможно?
– Мне неизвестна комбинация сейфа. Хорстен снова взял в руки пистолет и, к ужасу и изумлению охранника, согнул дуло в форме кренделя.
– Разве вас спрашивают об этом? Охранник трясущейся рукой указал на большой стальной сейф.
– Там хранятся чрезвычайно секретные документы, где речь идет о попытках свергнуть правительство каудильо.
Хорстен задумчиво поглядел на фалангийца. Хелен, осматривающая помещение, подошла и встала рядом.
– Надо бы убрать его, – пробормотал ученый.
Девушка сделала глубокий вдох; вся ее поза выражала крайнее неодобрение.
– Ладно-ладно, все равно у меня духу не хватит, – пробормотал Хорстен. Нагнувшись, он ударил охранника в челюсть. У того закатились глаза.
– Поищи веревку или проволоку… чем его связать, – попросил доктор.
– Вон телефон, – сказала Хелен.
Хорстен оборвал у телефонного аппарата провод и связал им охранника.
Через несколько секунд тот очнулся. Его взору представилась невероятная картина: враги уходили из комнаты, но как! Мужчина нес под мышкой сейф весом в шестьсот фунтов, а девочка восседала на его плече.
Хелен заметила, что фалангиец открыл глаза. Она помахала ему:
– Счастливо оставаться, сеньор полицейский! Охранник снова смежил веки и начал молиться – истово, как некогда в детстве.

4 

Старший инспектор полковник Мигель Сегура недоверчиво оглядел комнату. Наконец взгляд его остановился на солдате Guardia Civil.
– Расскажи все сначала.
– Сеньор полковник, я не могу сказать, сколько их было и откуда они взялись. Я стоял на посту, все было тихо-мирно, и вдруг… Их было не меньше шести.
– Это уж точно, – заметил один из помощников полковника, – иначе, как они смогли бы вытащить сейф из здания?
– Тихо, Рауль! – рявкнул полковник. – Продолжай.
– Я сражался с ними, но их было слишком много. Потом я потерял сознание, и они меня связали. Когда я пришел в себя, сейфа не было.
Взгляд полковника выражал одновременно недоверие и непонимание. Сегура показал на разбитое окно.
– Тебе известно, что оконные прутья сорваны? Кто это сделал? И как? Ты должен был услышать шум! И самое главное, зачем? Ведь сейф в такую дырку не протащишь!
– Сеньор полковник, – плаксиво отвечал охранник, – я не знаю. Это работа дьявола.
Полковник вздохнул.
– Если бы не тот факт, что сейф нашли в парке с выломанной дверцей, я не поверил бы ни единому твоему слову!
Вошел еще один помощник. Полковник поглядел на него.
– Что там?
– Мы проверили бумаги, которые хранились в сейфе. Отсутствует только их часть.
– Какая?
– Документы по недавнему делу агента Отдела G и его соучастников.
Полковник покачал головой и снова взглянул на охранника.
– Откуда они взялись? По твоим словам, дверь была заперта изнутри. Как же они проникли в комнату?
Несчастный солдат задрожал.
– Сеньор полковник, не знаю. Дверь в самом деле была заперта. Мне показалось, что они свалились на меня с небес. Бр-р!
Полковник Мигель Сегура, старший инспектор Policia secreta Нуэво-Мадрида, по слухам – один из тех немногих, кто удостоился чести коротать вечера вместе с кау-дильо в президентском дворце за игрой в карты, потягивая импортируемые с Земли шерри и «Фундадор», глядя на фламенко в исполнении танцовщиц, известных более своей красотой, чем умением танцевать испанские танцы, как и подобает воспитанному человеку, послал чужестранцам свою визитную карточку.
Его сопровождал только один помощник, молодой Teniente Рауль Добарганес, облаченный – как и полковник – в парадную форму. Держались они оба чрезвычайно вежливо.
Доктора Хорстена тоже пригласили в номер к Лоранам, чтобы облегчить задачу полковнику. Все сидели – за исключением Хелен, которая стояла сдвинув носки и сосредоточенно рассматривала Добарганеса. Парадный костюм офицера Policia secreta был отнюдь не таким серым и скучным, как его повседневная одежда.
Полицейские едва успели церемонно поклониться, как Пьер Лоран вскочил со своего места и мелодраматическим жестом скрестил руки на груди.
– Я признаюсь! – воскликнул он. – Я признаюсь во всем!
Полковник Сегура поглядел на него.
– Вы?
– Да, я! Во всем! Мне не следовало прилетать на эту варварскую планету. Полиция – всюду, куда ни сунься. Никакой свободы для творчества. Но теперь поздно сожалеть. Увиливать же мне не позволяет гордость! Гордость и честь! Я шеф-повар ресторана «Нуво Кордон Бле». И я готов умереть!
Он замолчал и остался стоять с горделивым видом.
Марта заплакала.
Хелен даже не обернулась на отца. Она продолжала разглядывать лейтенанта, расположившись от него всего в трех футах.
Лицо доктора ничего не выражало.
Инспектор, подняв брови, поглядел на помощника, который ответил ему пожатием плеч – движением, издревле так хорошо знакомым каждому испанцу.
Инспектор перевел взгляд на добровольно признавшегося шеф-повара.
– В чем же ваша вина? – спросил он осторожно.
– Я оскорбил эту невежественную, быть может, голодающую планету! Ее продукты, ее повара, отсутствие самых простых вещей, таких как треска, угри, огурцы! Ее…
Инспектор поднял руку, останавливая это словесное извержение.
– Будьте так добры, сеньор Лоран, присядьте. Дело гораздо серьезнее, чем вы думаете. Губы сеньора Лорана побелели. Марта торопливо вмешалась:
– Ну садись же, Пьер. Никто не затронул твоей чести. Надо же уважить сержанта Как-его-там. Никто не собирается тебя арестовывать. Садись.
Инспектор искоса поглядел на лейтенанта, но лицо Рауля Добарганеса было каменным.
Когда Лорана наконец усадили в кресло, полковник, которого начали уже одолевать сомнения, заговорил:
– Дорогие гости Фаланги…
– Ты красивый, – сообщила Хелен. Слова относились не к полковнику, даже матушка которого не подходила под это определение, а к лейтенанту Добаргацесу.
Рауль Добарганес почувствовал, что краснеет.
– И краснеешь ты тоже красиво, – удовлетворенно заметила Хелен.
Марта произнесла укоризненно:
– Хелен, замолчи сейчас же. Господа хотят поговорить с нами.
Она мило улыбнулась инспектору.
– Мы вас слушаем, сержант.
Инспектор Сегура открыл рот, потом плотно сжал челюсти. Помолчал – и обратился к Пьеру Лорану.
– Вы ошибаетесь, сеньор, – на Фаланге царит дух свободы. Наша социально-экономическая система – самая стабильная из всех когда-либо существовавших. Все счастливы. Все на своем месте. Те, кому предназначено править, правят. Те, кому предназначено служить, служат. Любой житель Фаланги удовлетворен своим жребием. О скольких еще мирах из состава Объединенных Планет можно сказать то же самое?
– Ой, как это замечательно! – согласно закивала Марта.
– Тогда почему у вас тут столько полицейских? – вмешалась в разговор Хелен.
Несколько секунд полковник с лейтенантом глядели на нее в натянутом молчании.
– Кстати, – пробормотал доктор Хорстен, – в самом деле. Так сказать, устами младенца… Мне кажется, я нашел на Земле историческую параллель вашему миру.
Лицо его приобрело задумчивое выражение.
– Дело происходило довольно давно. Передовые нации громко хвастали тем, какая у них свобода, как они любят мир и насколько презирают войну. Однако у тех, кто громче всех кричал о свободе и мире, были почему-то самые крупные полицейские силы, тайная полиция, контрразведка, грандиозные по численности армия и флот. В странах же вроде Швейцарии и Скандинавских государств, где не поднимали лишнего шума по поводу демократии и прав личности, полиции и военных было крайне мало – даже если судить из расчета на душу населения.
В голосе инспектора прорезались суровые нотки:
– Прошу прощения, но мы отклонились от темы нашего разговора. Этой ночью было совершенно тяжкое преступление. Причем такое, в котором, скорее всего, заинтересован чужеземец. Вы принадлежите к числу немногих чужеземцев, пребывающих на нашей планете. Кроме того, вы прилетели позавчера с Земли, которой содеянное зло только на руку.
– Земле? Матери-Земле? – недоверчиво воскликнул Пьер Лоран.
– По Объединенным Планетам ходят слухи, что Мать-Земля превратилась в довольно странное место, – сухо заметил инспектор. – Ну да ладно. Дело заключается в том, что вы живете на расстоянии четверти мили от здания, где было совершено преступление, и в том, что вы только что прилетели с Земли.
– Преступление, – повторил негромко доктор Хор-стен, – Скажите, дорогой инспектор, когда это все произошло?
– Почти в одиннадцать часов, – отозвался Сегу-ра. Грузный ученый напрягся, видимо пытаясь что-то вспомнить.
– Боюсь, что у меня нет… как там говорят в детективных стереофильмах?… а… алиби.
Инспектор внимательно посмотрел на Рауля До-барганеса, который наконец-то избавился от зачарованного внимания Хелен. Лейтенант вытащил листок бумаги.
– В одиннадцать часов вечера, доктор, вы находились в этом самом номере. Вас пригласил на ужин сеньор Лоран, которого не удовлетворили кушанья в ресторане при отеле.
– О да! – вскричал Лоран и привстал было, но жена удержала его.
– И правда, – сказал доктор Хорстен, – я был в номере Лоранов. Полное алиби. Значит, я не совершал того ужасного преступления.
Его глаза за стеклами пенсне восторженно засверкали.
– Люблю детективы, – признался он. – Так что случилось прошлой ночью? Массовое убийство? Вооруженный сорванец? Может…
– Сорванец? – непонимающе переспросил инспектор.
– Гопник. Скокарь. Что, неужели ограбили Национальный Банк?
Хорстен вскочил. Его переполнял энтузиазм, которого вряд ли можно было ожидать от столь солидного и степенного ученого. Он сделал вид, что держит в руках пистолет.
– Винтовки с глушителями, – продолжал он. – Подъехали в ховеркарах. Одного оставили на стреме. Остальные бросились вперед, перерезали охрану…
Оглушенный этим потоком слов инспектор прикрыл глаза; на лице его застыло выражение отчаяния, к которому оперативники Отдела G на Фаланге уже начали привыкать.
Его выручил Добарганес. Лейтенант тронул за рукав разошедшегося доктора.
– Сеньор Хорстен, сядьте, пожалуйста.
Усадив достойного доктора в кресло, лейтенант повернулся к своему начальнику. В голосе его слышалось сдерживаемое напряжение.
– Сеньор полковник?
Инспектор, как видно, решил махнуть на все рукой.
– Горничная сообщила, что утром в вашем камине она обнаружила пепел, словно вы жгли там какие-то бумаги, – сказал он. – Мы определили, что по типу своему они не отличаются от украденных. Я не сомневаюсь, что у вас найдется объяснение этому. Сверхъестественное объяснение, – прибавил он вполголоса.
Лица чужеземцев были абсолютно непроницаемыми. Одна только Хелен глядела на полковника с откровенной злобой.
– Я и в самом деле жгла вчера вечером кое-какие бумаги, – сказала Марта, – Одному небу известно, зачем я вообще брала их с собой.
– Сеньора, я же сказал: «По типу не отличаются от украденных». В наших лабораториях…
Доктор Хорстен уже успел оправиться от вспышки энтузиазма.
Он неодобрительно проворчал:
– Мой дорогой инспектор Соргум…
– Сегура, – торопливо поправил Рауль Добарганес.
– …мне кажется, бумага, которую производят у вас здесь, такая же, как на Земле. Если не вся, то по крайней мере отдельные ее сорта. Поэтому нет ничего удивительного в идентичности пепла.
Инспектор нахмурился.
Ученый продолжал с каким-то нездоровым возбуждением:
– В конце концов, вы всегда можете подвергнуть сеньору… э… как там говорят в этих фильмах… дознанию. Дать ей сыворотку правды. Разумеется, тогда вы доподлинно узнаете, как она вышла из своего номера на четвертом этаже, проникла в то здание, которое вы упоминали, похитила те самые документы, принесла их сюда, а потом сожгла в печке, чтобы замести следы.
Он посмотрел на Марту.
– Моя дорогая миссис Лоран, вы, очевидно, не так часто смотрите шпионские стереофильмы. Вам надо было не сжигать эти бумаги, а проглотить их.
По выражению лица Марты даже неискушенный физиономист догадался бы, что она никак не может понять, о чем там толкуют мужчины.
Инспектор сдался. Он спросил себя, какого рожна он заявился сюда сам, когда мог бы поручить это дело любому из сотни подчиненных. Он поднялся было, собираясь раскланяться. Но инспектор не принял в расчет Хелен.
Девочка тихонько подобралась к нему и изо всех сил лягнула по голени. Изумленный, он тем не менее успел ухватить ее за ногу.
– Что ты сделал с моим дядей Фердом? – прозвенел требовательный детский голосок. – Ты и его хочешь арестовать? Не смей обижать моего дядю Ферда!
Инспектор умоляюще поглядел на лейтенанта. Тот рванулся было на помощь начальнику, но Хелен уже оказалась в крепких материнских руках.
– Не смей арестовывать моего дядю Ферда! – кричала девочка.
Инспектору показалось, что наконец-то он напал на след.
– Что еще за дядя Ферд? – прорычал он. Лейтенант прокашлялся.
– Наверно, техник, приглашенный на корриду, сеньор полковник. Он прибыл на том же самом звездолете. Сеньор Зогбаум.
– Ах да, – полковник выпрямился и даже нашел в себе силы улыбнуться девочке. – Твоему дяде Ферду, маленькая сеньорита, ничего не угрожает. Он под стражей… э… друзья охраняют его ночи напролет, чтобы он не оказался замешанным… не попал в компанию дурных дядей. Ну что ж, сеньора, сеньоры и сеньорита, прошу извинить нашу с лейтенантом назойливость. Hasta luego.
Полковник и его помощник покинули номер Лоранов гораздо быстрее, чем предписано протоколом.
Марта махнула рукой в направлении «клопа».
Пьер Лоран вынул из кармана перочинный нож: лезвие его было заточено в форме отвертки. Он протянул нож Хелен.
– Алле-оп! – воскликнула та. Повторился тот же номер, что и днем раньше. Держась одной рукой за цепь, на которой была подвешена люстра, девушка на один оборот ослабила винт, а затем мягко опустилась на руки товарища.
Хорстен снова подбросил ее, и она ослабила винт еще немного. С третьей попытки ей удалось полностью высвободить винт и разомкнуть контакт.
– Ничего подслушивать серьезные разговоры, – пробормотала девушка мстительно. Рассевшись, они переглянулись.
– Ты все   запомнила? – спросил Хорстен у Марты.
– Естественно.
– А почему пепел оставила?
– Так попробуй его уничтожить! Ладно, теперь уже все позади.
– Надеюсь. Выбери сегодня время, Марта, пока Пьер будет наставлять своих здешних коллег, сходи в общественную библиотеку и проштудируй свод фалан-гийских законов. Это может нам пригодиться.
Хелен сказала задумчиво:
– А еще все правила касательно выборов каудильо.
– Да, ты права, – отозвалась Марта. – Так и сделаю. Хорстен поглядел на толстяка Лорана.
– Если ты и дальше будешь так себя вести, тебя расстреляют или выставят с планеты даже раньше, чем узнают, что ты агент Отдела G.
Лоран ухмыльнулся. В гримасе его было что-то бесовское.
– Ну уж нет. Они с каждой минутой проникаются ко мне все большим почтением. Они не станут обращать внимания на мои выходки – по крайней мере до тех пор, пока я не приготовлю им по-настоящему полноценной трапезы. Им хорошо знакомы такие типы, как я. Пока что я вверг их в трепет. Правящий ныне каудильо, по всей видимости, мнит себя гурманом. Так что если со мной что случится до той поры, когда он сможет набить брюхо приготовленными мной кушаньями, голов полетит столько, что не счесть.
– Теперь проблема в том, как извлечь тех двоих подпольщиков из глубокой заморозки, – проговорила Хелен.
– Какой заморозки? – не поняла Марта.
– Из тюрьмы для политических, из Алькасара.
– И что мы будем делать, когда их вызволим? – резонно спросил Дорн Хорстен. – Откуда мы знаем, где их друзья и есть ли у них друзья вообще? Вполне возможно, что им просто негде будет укрыться.
– А почему не у нас? – поинтересовалась Хелен. Реакция остальных была достаточно красноречивой.
– Не надо считать меня идиоткой, – огрызнулась девушка. – Пьер сегодня собирался идти покупать костюмы, которые носят на Фаланге, так? Пусть он купит еще и три таких, которые нельзя было бы отличить от костюмов гостиничных официантов. Разумеется, готовых – на портных нам время терять некогда. Один костюм должен быть чуть великоват, второй – впору, а третий – немного мал. Фалангийцы в большинстве своем – средней комплекции. Ну так вот, мы освобождаем этих двух приятелей нашего агента, приводим их сюда и одеваем в костюмы Пьера. Все в лучшем виде.
Они будут все время сидеть в номере, а если заявится полиция, выйдут с подносами, салфетками, с чем угодно. Кто обратит внимание на гостиничного официанта?
– А если зайдет настоящий официант? – скептически заметил Лоран.
– У нас четыре комнаты, вместе с ванной. Будем гонять их из комнаты в комнату, прятать в туалетах, под кроватями, наконец! Можно сделать вид, будто Марте не нравится, когда горничная убирает ее постель и вообще следит за порядком в номере. Она предпочитает делать это сама. Ничего страшного, бывают клиенты и поэксцентричнее. И когда придет горничная, наши друзья смогут спрятаться в комнате Марты.
Лоран вытер рукой лоб.
– Тебе бы романы писать!
– Рискованно, – проговорил Хорстен.
– Придумай что-нибудь другое, бугай, – раздраженно бросила Хелен.
– Как нам лучше выбраться отсюда? – подумал вслух Лоран. – И как найти этих людей? Напомни-ка мне их имена, Марта.
– Бартоломе Гуэрро и Хозе Ойос, – сказала Марта. – Быть может, мне удастся найти план тюрьмы в Национальной библиотеке.
– Хм-м, – протянул Хорстен. – Поищи заодно, нет ли там плана энергостанции, которая обслуживает Нуэво-Мадрид.
Хелен с подозрением поглядела на ученого.
– Ты мне не нравишься, – сказала она. Он лучезарно улыбнулся девушке.
Полковник Сегура осмотрел с помощью старомодного карманного фонаря всю комнатку до последней щелочки. Он начал сомневаться даже в том, о чем, казалось бы, неоспоримо свидетельствовали пять его собственных чувств.
Наконец, в сопровождении Рауля Добарганеса он вернулся в помещение, где под охраной двух патрульных обливался потом электрик отеля «Посада Сан-Франциско».
Взгляд старшего инспектора был ужасен.
– Ты арестован, – закричал он, – и скорее всего будешь расстрелян за порчу правительственной собственности. Отель – это правительственная собственность. Отель – это машина для слежки за иностранцами, которая подчиняется только Policia secreta.
Электрик принялся было громко оплакивать свою несчастную долю, и один из полицейских ударил его по губам.
– У тебя есть единственный шанс, – зловещим голосом продолжал полковник. – Объясни мне цель своего преступления и назови сообщников.
Электрик только помотал головой в тщетной надежде на милосердие.
Полковник направил ему в лицо луч фонаря.
– Весь свет в здании погас, и все питающиеся от электросети устройства выключились. Почему? Чего ты хотел добиться?
Электрик застонал; патрульный ударил его еще раз.
Полковник вздохнул.
– Ну ладно, ври дальше… изменник.
– Я не изменник, я не…
Голова его резко мотнулась в сторону от очередного удара.
– Сеньор полковник, клянусь всеми святыми, дело было в точности так, как я вам рассказал. Она закружилась по комнате. Меня словно загипнотизировали. За всю свою жизнь, сеньор полковник, я никогда не видел такой штуки. Я остолбенел. Она влетела в дверь, закружилась, закружилась, а потом…
– Стукнула тебя по голове, идиот!
– Так точно, полковник, – печально отозвался допрашиваемый.
– А когда ты очнулся…
– Когда я очнулся, пульт управления был разбит вдребезги. Было сломано все, что только можно сломать. Я потерял сознание всего на несколько секунд, но разгром был такой, будто оборудование крушили много часов подряд.
Полковник, внутренне кипя от гнева, повел лучом фонаря по потолку.
– Видишь вон тот прибор? Его отсюда не каждый и заметит. Чтобы разбить его, нужна была лестница. Ты будешь утверждать, что сюда заявилась компания заговорщиков с лестницей?!
– Сеньор полковник, – простонал электрик, – я не знаю.
Снова удар по губам.
Полковник перестал сдерживать себя:
– Хватит морочить мне голову! Ты сам учинил весь этот разгром вместе со своими сообщниками!
– Нет… нет…
В дверях появился еще один полицейский. Рауль Добарганес подошел к нему. Они пошептались. Полковник раздраженно поглядел на лейтенанта.
– Сеньор полковник, – с несчастным видом доложил Добарганес, – электричества нет во всем городе. Освещен только дворец каудильо – у них там автономная энергостанция.
Под взглядом полковника лейтенант почувствовал себя полным идиотом.
– Разрыв в цепи?
– Увы, сеньор полковник. По словам нашего человека – саботаж на городской электростанции.
– Да ты с ума сошел! Там же куча охранников!
– Тем не менее, сеньор полковник…
– Идем. Madre de Dios! Весь мир спятил! – полковник бросился к выходу.
Электрик, про которого уже забыли, облегченно вздохнул, но патрульный тут же ударил его, словно повинуясь рефлексу.

5 

Агенты Отдела G благополучно пересекли открытое пространство. Лоран проворчал:
– Нам немыслимо везет. Они умудрились стащить в Нуэво-Мадрид все, что только можно. Ведь эта самая тюрьма вполне могла оказаться в другом полушарии.
– Как же нам все-таки отыскать их? – проговорила Хелен. Она, как обычно, примостилась на плече Хорстена.
– Если мы определились правильно, самых важных преступников держат в левом крыле, – отозвался доктор.
– Чудесно, но их там, наверно, тысячи! Хорстен споткнулся обо что-то, едва не упал, однако удержался на ногах.
– Ошибаешься. В полицейском государстве тюрьмы никогда не бывают забиты полностью. Наиболее опасных политических заключенных расстреливают, наименее опасных ссылают на каторгу. Чего ради впустую кормить стольких дармоедов? Пускай трудятся. В тюрьме, как правило, содержатся те, касательно которых имеются сомнения, к какой из категорий их отнести.
Они добежали до стены. Пьер Лоран передал Хелен веревку, которую специально захватил с собой. Обвязав ее вокруг пояса, девушка повернулась к Хорстену:
– Алле-оп!
– И как я оставил свой бумеранг на электростанции? – пробурчал Лоран. – Найдут – хлопот не оберешься.
– Не переживай, – утешил Хорстен, вглядываясь во мрак, который поглотил его маленькую партнершу. – Пока ты не показал мне эту штукенцию, я и представления не имел, что такое бумеранг. По правде сказать, мне до сих пор не верится во все те выкрутасы, которые ты с ним проделывал. А что уж говорить про бедных фалангийцев!
– Мне очень нравилось с ним работать, – объяснил Лоран. – И потом: он так невинно смотрелся в коробке с игрушками. Что-то Хелен не слышно.
В этот самый момент перед их глазами закачался конец веревки.
Не тратя слов даром, Хорстен подергал его, поправил пенсне и полез вверх, упираясь ногами в тюремную стену.
Через несколько минут конец веревки дернулся вверх-вниз. Истолковав это как сигнал, Лоран сделал на конце каната петлю и встал в нее одной ногой. Он дважды с силой потянул веревку – и мгновенно очутился на верхушке стены, где его поджидали товарищи.
Темнота была такая, что хоть глаз коли.
– Все в порядке, можно идти, – прошептала Хелен. – По двору ходят патрули с фонаря-ми, но это ерунда.
– По-моему, вон туда и вниз, – также шепотом произнес Хорстен. – Левое крыло в той стороне. Путь им преградила запертая дверь. Хорстен внимательно осмотрел ее.
– Лучше всего, – пробормотал он, – просто сломать замок, – ухватившись за два мощных прута, расположенных рядом с замком, он резко рванул их на себя.
Дверь со щелчком распахнулась.
– Сирены не завоют?
– Как по-твоему, чего ради мы вывели из строя электростанцию? – огрызнулась в ответ Хелен. – Пустите меня на разведку.
Мужчины вжались в стену, дожидаясь ее возвращения. Девушка отсутствовала довольно долго, и потому, когда она вернулась, Лоран и Хорстен облегченно вздохнули.
Хелен никак не могла отдышаться.
– Что случилось? – спросил Лоран.
– Я натолкнулась на двух охранников. Пришлось их обезвредить.
Доктор поглядел на крохотную Хелен с высоты своего роста и покачал головой.
– Никак не привыкну, – пробормотал он себе под нос.
– Я узнала, где они.
– Кто?
– Те, кого мы ищем, тупица! Ойос и Гуэрро.
Мужчины изумленно уставились на нее.
– Как тебе это удалось? – поинтересовался Лоран.
– А один охранник подсказал, – беспечно отозвалась Хелен. – Нам вон туда.
– Подожди, подожди. Что ты с ним сделала? Я хочу знать, что мне припишут на суде.
– Да так, немножко вывернула ему руку, и все, – отмахнулась Хелен.
Доктор Хорстен с содроганием представил себе, как маленькая девочка заламывает руку коренастому солдату тюремной стражи, а тот жалобно лепечет, умоляя о пощаде.
– Значит, он разглядел тебя?
– Ну и что? – пожала плечами Хелен. – Не будет же он докладывать своему начальству, что его одолела какая-то девчонка!
Друг за дружкой они двинулись по тюремным коридорам. Через выходившие на внутренний двор окна видно было, как расхаживают внизу патрули с фонариками и факелами. Без электричества здание тюрьмы превратилось в подобие древней крепости.
– Сюда, – прошептала Хелен.
В номер они вернулись тем же способом, каким попали в Алькасар. Правда, теперь их было уже не трое, а пятеро.
Взобравшись по стене, Хорстен втянул следом наверх одного, другого и третьего. Хелен, разумеется, уже дожидалась их в комнате.
Марта поставила перед каждым бокал с вином.
– Все спокойно? – спросил у нее Пьер.
– Да. Тишина.
Лорана повернулся к фалангийцам.
– За той дверью вы найдете свои новые костюмы. Что касается старых, то мы с доктором найдем способ от них избавиться.
Он проводил недоумевающих подпольщиков в спальню.
Тем временем Дорн Хорстен распахнул входную дверь.
– Эй, там! Черт побери, сколько это будет продолжаться?! Нам нужны свечи, еда и чего-нибудь выпить. Эй!
Не прошло и минуты, как на пороге возник официант с подсвечником в руках. Доктор долго распекал его за то, что им пришлось чуть ли не два часа просидеть в темноте, и никто не позаботился проведать, как они себя чувствуют.
Официант бледнел и краснел – видно было, что ему сегодня здорово досталось.
Доктор удовлетворенно рыкнул напоследок и повернулся к женщинам.
– Никому и в голову не придет, что нас не было в отеле весь вечер, – заявил он.
– Будем надеяться, – ответила Хелен.
Лоран вернулся в сопровождении двух бывших заключенных; минут пятнадцать ушло на объяснение местным революционерам задачи оперативной группы Отдела G и трюка с переодеванием в официантов.
Старший из двух фалангийцев, Бартоломе Гуэрро, был высокий и очень худой мужчина, смуглолицый, несомненный лидер. Речь его была торопливой и скомканной. Ойос, к изумлению агентов Земли, оказался совсем мальчишкой, не старше двадцати двух лет. Среднего роста, стройный; все движения его были исполнены грациозности, которую так редко можно встретить у представителей сильного пола.
Через какое-то мгновенье все стало ясно. Восемнадцатилетний Хозе Ойос – по профессии матадор – являлся последней, отчаянной надеждой партии Лорки, нелегальной подпольной организации, целью которой было свержение диктаторского режима каудильо. Прибытие на Фалангу того самого агента Отдела G только усилило упования лоркистов. Ойос происходил из семейства потомственных фалангийских революционеров. Изящный, быстрый в движениях, он был весьма и весьма привлекателен. Хелен не могла отвести от него глаз.
Лоркисты хотели, чтобы он принял участие в следующих Национальных играх, когда умрет нынешний каудильо и надо будет выбирать нового. Предполагалось, что он займет пост каудильо и приступит к обновлению общества. Они собрали деньги и заплатили за обучение Хозе в лучшей на планете школе матадорско-го искусства. Novillero, да еще из бедной семьи – не так-то просто достичь сияющих вершин.
Ожидание растянулось на годы, а Хозе тем временем поднимался все выше в «табели о рангах» и стал, наконец, по мнению большинства aficionados, Numero tres, то есть третьим матадором планеты. Впереди него были лишь двое – аристократы, увенчанные лаврами Fiesta brava, Праздника отважных, национального празднества Фаланги, оба старше Ойоса лет на десять.
Короче говоря, теперь оставалось только ждать смерти нынешнего каудильо. А тот, естественно, с этим не торопился.
Бартоломе Гуэрро оглядел агентов Отдела G.
– Ваш товарищ, Фил Бердмен, твердил нам, что ждать естественной смерти каудильо некогда, что надо его устранить.
– Другими словами, он настаивал на убийстве? – с неудовольствием заметила Марта.
– Ну почему же? Убить каудильо практически невозможно: его окружает тройной кордон охраны. Бердмен пытался найти другой способ подстегнуть развитие событий.
Лорану удалось разжечь камин, и пламя бросало блики на лица собеседников. Хорстен покачал головой.
– Любого можно убить. Для этого нужны только определенные люди и определенные средства.
Молодой Ойос, до того не проронивший ни слова, вмешался в разговор:
– Но не каудильо. Полиция так и вьется вокруг него.
Хорстен фыркнул.
– Разумеется, я не защищаю убийство как средство политической борьбы, но послушайте одну историю. Дело происходило на Земле несколько столетий назад. Группа крайних радикалов решила, что им необходимо убить титулованного иностранца, к торжественной встрече которого готовился их город. Они знали, что полиции и солдат на улицах будет пруд пруди. И вот двадцать пять человек из их числа стали тянуть соломинки. Пятерым, вытянувшим самые короткие, вручили бомбы и пистолеты: они должны были расположиться вдоль трассы движения кортежа. Далее тянуть соломинки продолжали уже двадцать человек. Следующей пятерке вручили только пистолеты: их место было в толпе, за спинами, так сказать, основных убийц. Если кто-либо из первых пяти не сможет выполнить приказ, дело члена второй группы – застрелить его. Оставшиеся пятнадцать продолжали тянуть жребий. Еще пятеро, которые вытянули самые короткие соломинки, тоже получили пистолеты и приказ встать за спинами у вторых. Если первый не выстрелит и если второй не убьет, то дело третьего – застрелить второго. И снова та же процедура. Очередная пятерка получила свои пистолеты: если первый не выстрелит, и если второй его не убьет, и если третий не застрелит второго, то дело четвертого – покончить с третьим. Последние соломинок уже не тянули. Они просто разобрали оружие; их место было за спинами четвертых.
Доктор обвел глазами слушателей.
– На следующий день все шло, как было предусмотрено. Кортеж тронулся точно в назначенный час. Первый убийца попытался бросить бомбу в автомобиль, где сидел тот иностранец со своей женой, но был схвачен. Полиция засекла и второго экстремиста: тот пытался отстреливаться, но был растоптан толпой. Они засекли и третьего – и на этом все кончилось.
Хорстен сделал паузу.
– Радикалы расправились с намеченной жертвой, но они представления не имели, что   за этим последует. Жертву звали эрц-герцогом Фердинандом, и смерть его послужила поводом к началу Первой мировой войны.
Бартоломе Гуэрро задумался. Наконец он спросил:
– Зачем вы нам все это рассказали?
Ученый пожал плечами.
– Чтобы доказать, что нужно только правильно подобрать людей. У вас здесь, правда, проблема совсем в другом.
– Да, – фалангиец заерзал в своем кресле. – Нам пора. Мы должны восстановить прежние контакты, выйти на связь с ячейками нашей организации в Нуэво-Мадриде. Ведь когда нас с Хозе арестовали, это нарушило все планы.
– Минуточку, – сказал Хорстен. – Наша штаб-квартира считает, что правительство каудильо – помеха на пути к прогрессу, но не видит смысла в уничтожении существующей социально-экономической системы, если только на смену ей не придет более передовая. Каковы ваши взгляды на правительство, сеньор Гуэрро?
Фалангиец снова задумался.
– Правительство, разумеется, должно быть элитарным. Кому хочется, чтобы им управляли те, кто способен только плестись в хвосте? Но элита у каждого поколения своя. Управление – не исключительная привилегия сынков прежних руководителей или титулованных аристократов и богачей.
Хорстен и Лоран согласно кивнули. Доктор поинтересовался:
– А как вы собираетесь выбирать эту самую элиту?
Гуэрро пристально поглядел на него и ответил, четко выговаривая слова:
– Это наше личное дело. Мы сами решим – с учетом местных условий и обычаев, одним словом, того, что выделяет Фалангу из всех других миров. И здесь нам не нужна помощь друзей с иных планет, которым не понять до конца наших традиций. Мы благодарны вам за предложение помочь в свержении режима кау-дильо, но будущее свое мы должны строить сами.
– Хорошо сказано, – заметила Хелен.
– А теперь нам пора, – сказал Гуэрро.
– Вы уверены в своей безопасности? – встревоженно спросила Марта. – Мы хотели, чтобы вы некоторое время отсиделись у нас.
Гуэрро и Ойос встали.
– Не беспокойтесь, – сказал Гуэрро. – Вы будете здесь?
– Да, – ответил Хорстен. – Прикрытие у нас надежное. Когда изберете план действий, дайте нам знать. Мы тоже не будем сидеть сложа руки.
Хозе Ойос давно уже исподтишка поглядывал на Хелен. Извиняющимся тоном он произнес:
– Сколько же вам лет на самом деле?
– Воспитанный человек никогда не задаст женщине такого вопроса! – отрубила Хелен.
Он еще раз взглянул на ее детское платьице, усеянное цветочками, на перехваченные лентой светлые волосы и покачал головой.
– Может, поборемся? – предложила Хелен.
– Извините? – смутился юноша.
– Оставь его, Хелен, – сказала Марта.
– Оставь его, тоже мне, – передразнила Хелен вполголоса. – Как мне надоел Отдел G! Сколько можно – я ведь все-таки женщина, а не ребенок!
Хорстен выглянул в коридор, осмотрелся и махнул фалангийцам: дескать, можно.
– Что не говорите, – заявила Хелен, – а красавчик он хоть куда! Но вы бы видели его физиономию, когда я протиснулась к нему в камеру сквозь прутья решетки!
Старший инспектор полковник Сегура постарался придать своему голосу некое подобие мягкости. Он сидел за тяжелым, кастильского стиля столом, заваленным всякого рода служебными бумагами. На стопке докладов справа лежал массивный армейский револьвер.
Кабинет полковника был удручающе официален.
– Лояльным гражданам не следует опасаться правительственных чиновников. Они должны говорить правду и тогда смогут рассчитывать на признательность верных слуг каудильо, – вещал Сегура.
Стоявший у стола человек вздрогнул. В свое время он сталкивался с этими «верными слугами». Так, пустяки, хотя для Policia secreta, как известно, пустяков не существует. Но разве что в кошмарном сне могло ему привидеться, что его вызовет к себе сам Мигель Сегура. Да-да, тот самый Сегура.
– Ну, – с неуклюжим добродушием осведомился инспектор, – и что же вы видели?
– Сеньор полковник, я гулял по парку…
– Это я знаю. Кстати, интересное время для прогулок – два часа ночи, а?
Человек снова вздрогнул.
– Сеньор полковник, я сейчас все объясню. Мы с женой…
Сегура нетерпеливо поднял руку.
– В данную минуту мне безразлично, почему вроде бы честный гражданин шныряет в глухую полночь по городским улицам. Рассказывайте дальше.
– Сеньор полковник, в это невозможно поверить. Инспектор начал терять терпение.
– В городе за последнее время случилось много такого, во что невозможно поверить. Ну, выкладывайте!
– Сеньор полковник, ваше превосходительство, не думайте, что я был пьян…
– Короче! – взревел полковник. Человек набрал полную грудь воздуха.
– Сеньор полковник, я видел, как какой-то человек поднимался по стене отеля «Посада Сан-Франциско».
– Что   вы видели?
– Сеньор полковник, я не был пьян, честное слово. Я рассказал об этом жене, она – соседу. Новость скоро распространилась по всему кварталу. Приехали стражники Guardia Civil и начали меня допрашивать, как бывает всегда, когда происходит что-нибудь необычное.
– Ладно. Что это значит: вы видели человека, который поднимался по стене отеля? Он что, лез по ней, что ли?
– Сеньор полковник, я находился довольно далеко. И потом – была все-таки ночь. Я с уверенностью могу сказать только, что это был мужчина и что он не лез по стене, а шел по ней. Он добрался до четвертого или пятого этажа и исчез.
– Как так исчез? Может, он просто влез в окно?
– Наверно. Но для меня он исчез.
Полковник долго глядел на фалангийца. Наконец он спросил:
– А не могло быть так, что этот мужчина поднимался по стене, держась за веревку, которая свисала из окна?
– Могло, сеньор полковник. Я ведь был далеко.
– Идите, – велел полковник. – Скажите секретарю, пускай составит с ваших слов протокол. Идите!
Выпроводив информанта, полковник погрузился в размышления. Неподвижный взгляд его был устремлен куда-то в угол. Вдруг замерцал световой индикатор. Сегура нажал кнопку.
Вошел лейтенант Рауль Добарганес, держа в руке какой-то странный деревянный предмет. Длиной он был примерно в ярд и с первого взгляда напоминал гимнастическую булаву.
Сегура угрюмо ответил на приветствие подчиненного.
– Что это?
– Бумеранг.
Это слово полковнику ничего не объяснило.
Рауль Добарганес откашлялся.
– Оружие австралийских аборигенов.
– Что еще за австралийские… как ты там их назвал?!
– Племя дикарей на Земле. По сведениям, которые мне сообщил один историк, бумеранг применялся и в других районах Земли. Его обнаружили в египетских гробницах. Это оружие, но может быть и игрушкой. Бросаешь его, он описывает в воздухе большую дугу и возвращается обратно.
Полковник недоверчиво поглядел на деревяшку, но промолчал.
– Этот бумеранг как раз такой. Охотничьи и боевые бумеранги имеют несколько другую форму. Ими можно поражать дичь или врага на значительное расстоянии и с большой точностью, – закончил лейтенант.
– Его просто бросают, и все? Чем он так отличается от… э… обычной булавы?
– Он вращается в воздухе, вот так, – показал Добарганес – Судя по всему, у этой деревяшки имеется аэродинамическая поверхность.
– Дай-ка мне ее, – приказал полковник. Внимательно осмотрев бумеранг, он произнес:
– Принеси мне таможенный протокол на вещи Пьера Лорана и его семьи и на вещи доктора Хорстена. Предварительно убедись, что проверка их чемоданов был действительно полной. Если обнаружишь хотя бы одну неучтенную расческу, сразу дай мне знать.
– Слушаюсь, сеньор полковник.
Едва лейтенант принес протоколы, Сегура погрузился в них с головой. Он сам не знал, что ищет. Позвольте, позвольте…
С довольным видом он ткнул пальцем в листок:
– Коробка с игрушками!
Рауль Добарганес как будто ничего не понимал.
– Что это за игрушки? – спросил полковник.
– Ну… наверно, всякие там куклы, во что еще может играть маленькая девочка? Полковник фыркнул.
– Как только появится возможность, нужно будет заглянуть в номер к Лоранам. Наверно, когда они пойдут обедать. Я хочу знать, что находится в этой коробке для игрушек. Заодно проверь тот треклятый микрофон, который постоянно неисправен. И еще, Рауль. Доставь ко мне того электрика из гостиницы. Его и охранника из полицейского управления, на которого свалились с небес шестеро дьяволов. Да, не забудь еще про истериков из Алькасара. Как можно скорее, Рауль!
Лейтенант повернулся, чтобы уйти, но тут полковник вспомнил еще об одном.
– Свяжись с тем монахом-тамплиером, который изгоняет бесов на городской электростанции. Скажи, что мы в его услугах больше не нуждаемся.
– Слушаюсь, сеньор полковник, – ответил смятенный Рауль Добарганес.
Старший инспектор полковник Мигель Сегура пристально взглянул на ночного дежурного по архивам Policia secreta. Когда он заговорил, голос у него был холоднее льда.
– Я хочу знать, что на самом деле произошло в ту ночь, когда был похищен сейф.
По лицу допрашиваемого струйками стекал пот. Если только такое возможно, он выглядел еще более напуганным, чем в ночь преступления. Он явно что-то вспомнил, и это что-то его отнюдь не успокоило. «Интересно, что это», – подумал Сегура.
– Твоя жизнь висит на волоске. Мне нужна только правда.
– Сеньор полковник, я не лгал вам. Они навалились на меня неизвестно откуда. Мне показалось, что прямо из воздуха. Я ничего не смог поделать.
– Сколько, ты сказал, их было?
Глаза охранника забегали.
– Я… я не знаю, сеньор полковник.
Сегура подался вперед.
– Может, их было всего двое или трое?
Пот стекал теперь так обильно, что солдату приходилось то и дело утирать лицо.
Полковник неожиданно обернулся к лейтенанту.
– Допросить его по всей форме! – приказал он.
– Нет… не надо! – завопил охранник.
– Если понадобится, примените пытки, но мне нужна подробная картина того, что случилось в архиве.
– Слушаюсь, сеньор полковник, – мрачно отозвался Рауль Добарганес. Эта обязанность была ему не по душе. Выглянув в коридор, он кликнул четырех караульных.
– Не надо!… Не надо! – не переставая вопил охранник, когда солдаты поволокли его из комнаты. Полковник усмехнулся.
– Теперь давай сюда надзирателей, которые позволили сбежать заговорщикам. Может, у них найдется, что сказать новенького.

*** 

Марта Лоран посмотрела в окно.
– Ох! – воскликнула она.
– Что случилось? – спросила Хелен.
– Иди скорее сюда. Видишь тех людей в парке? Хелен достаточно было одного взгляда, чтобы оценить ситуацию.
Бросив: «Зови Пьера», – она кинулась в номер к Дорну Хорстену.
Но на полпути ее перехватили. Из-за угла вдруг выступили двое мужчин в форме сотрудников Policfa secreta. В руках у них были пистолеты.
Как Хелен ни брыкалась и ни пищала, вырваться ей не удалось.
Пьер Лоран высунулся из спальни.
– Что такое?
– Пьер, отель со всех сторон окружен вооруженными людьми, – торопливо заговорила Марта. – Наверно, это из-за нас. Нам ничего не надо сжечь или…
– Нет, ничего. Все наши бумаги у тебя в голове. А где Хелен и Дорн?
– Она побежала за ним. Думаешь, мы сможем выбраться?
– Вряд ли, но попробовать все же не мешает. Идем, Марта!
Он направился к выходу из номера. Жена поспешила за ним.
Дверь распахнулась, и на пороге появился старший инспектор полковник Мигель Сегура. За спиной его маячили вооруженные солдаты.
– Ага, – вкрадчиво сказал полковник, – шеф-повар ресторана «Нуво Кордон Бле», которому не нравится, как готовят на Фаланге, не так ли? Посмотрим, как вам понравится пища, которой кормят заключенных в Алькасаре, особенно тех, кто приговорен к расстрелу за подрывную деятельность!
Из холла донесся шум битвы: громогласные вопли, хруст ломаемой мебели, предсмертные стоны.
Полковник повернулся к одному из своих подчиненных.
– Возьми с собой еще четверых со станнерами. С детиной, который способен спуститься с десятого этажа, держа шестисотфунтовый сейф под мышкой, а потом голыми руками выломать дверцу, не так-то легко справиться. Смотри, он нужен мне живьем!
И снова обратился к Лоранам:
– Окажите мне честь прогуляться вместе со мной до Главного управления Policia secreta.
– Это незаконно! – возмутился Пьер Лоран. – Я требую, чтобы о моем аресте сообщили в Посольство Объединенных Планет, и отказываюсь разговаривать с вами до тех пор, пока оттуда не прибудет адвокат.
В группе полицейских послышались смешки.
Полковник сказал холодно:
– Пьер Лоран, вы не знакомы с законами Фаланги. Адвоката, который будет вас защищать, назначит суд.
– Адвокат-фалангиец? – фыркнул Лоран, мгновенно преисполняясь галльского задора. – Я требую адвоката Объединенных Планет!
– У них такой закон, Пьер, – тихо проговорила Марта. – Если это дело о шпионаже или заговоре, то адвоката назначает суд.
Под охраной полицейских Лораны спустились в холл отеля. Там они увидели Хелен, которую заботливо опекали агенты Policia secreta. Чуть поодаль, очень бледные, стояли с носилками в руках двое стражников Guardia Civil. На носилках в бессознательном состоянии распростерся доктор Дорн Хорстен; грудь его бурно вздымалась.
Служебный лифт, затем черный ход. На улице позади отеля ожидали полицейские лимузины. Арестованных отвезли в то самое большое серое здание, куда совсем недавно забрались Хелен и Хорстен, разыскивая протоколы суда над оперативником Отдела G.
Многочисленными коридорами их привели в огромную мрачную комнату для допросов.
Им разрешили сесть. Полковник Сегура покосился на начавшего приходить в себя доктора Хорстена.
– Двое, встаньте в том конце комнаты и не на минуту не спускайте с него глаз, – приказал он своим головорезам.
– Оружие наизготовку. Если почуете неладное, пускайте в ход парализаторы.
Доктор оправился на удивление быстро. Конечно, он еще время от времени постанывал и чувствовал себя так, словно добрый десяток лет болел ревматизмом и всевозможными артритами, но нашел в себе силы добраться до кресла.
Потерев поясницу, он спросил раздраженно:
– Что означает это насилие? У вас есть санкция?
– По законам Фаланги вы как временно проживающие на планете подпадаете под действие ее законодательства. Все наши законы распространяются на вас, – любезно сообщил полковник. – Но не будем терять времени. Через час состоится заседание трибунала, а расстреляют вас самое позднее после полудня. А пока суд да дело, вам введут сыворотку правды, чтобы вы назвали имена своих сообщников.
– Зачем трибунал, если нас и так расстреляют? – кисло осведомилась Хелен. Она уже не пыталась говорить детским голоском.
Полковник отвесил ей шутовской поклон.
– Я не забыл, сеньорита Лоран, как вы меня лягнули.
Он позволил себе улыбнуться.
– При допросе мы выясним, где находится ваша планета. Должен сделать вам комплимент: даже если все ваши сограждане увлекаются гимнастикой, вы, несомненно, первая среди них. Кстати сказать, это многое объясняет.
Сегура повернулся к доктору.
– Что же касается вас, доктор Хорстен, то мы уже обладаем кое-какой информацией о вашей родной планете… э… Фторста. Судя по всему, это весьма странный мир.
– Мне бы только добраться до вашей шеи, – прорычал доктор.
– Сочувствую. Но время поджимает. Трибунал соберется только из-за вас, поэтому неудобно заставлять его ждать. Так что приступим к инъекциям…
Дверь распахнулась. В комнату ворвался бледный, как призрак, лейтенант Рауль Добарганес.
– Что еще, черт побери, произошло? – рявкнул полковник.
Рауль Добарганес помотал головой, как после крепкого сна.
– Каудильо… – прошептал он, – каудильо убит.

6 

– Убит? – выдохнул полковник.
– Застрелен. На параде в Альмерии, параде в честь славных матадоров, погибших на арене. Заговорщики выстроились вдоль всего поля. Их было по меньшей мере пятеро. Четвертый застрелил каудильо.
Хорстен мигнул.
– Ну и прилежные у меня оказались ученики, – пробормотал он.
Хелен задумчиво поглядела на него.
– Ты рассчитывал на что-то иное?
– Ну что ты, право слово, – возмутился Хорстен. – Теперь-то какая уже разница?
Полковник выскочил из комнаты. Приказы сыпались из него с умопомрачительной скоростью. Пьеру Лорану достало сил рассмеяться.
– Что ж, у нас появился лишний часочек жизни.
– И даже больше, – сказала Марта. И процитировала: – Законодательство Фаланги, статья третья, часть третья. В ходе национального праздника Fiesta brava до тех пор, пока не будет утвержден новый каудильо, на планете Фаланга нет преступников. Все без исключения жители могут принять участие в корриде.
– Ты хочешь сказать, что ворота тюрем открываются? – изумился Хорстен.
– Похоже, да. Какие-то они тут чокнутые.
– Тогда пошли отсюда. Надо вернуться в отель, – проворчала Хелен. – Нас никто не должен остановить. Она поглядела на Рауля Добарганеса.
– Правильно, котеночек?
Лейтенант смятенно прислушивался к их разговору. Когда проводилась последняя Fiesta brava, он был совсем юным и потому не помнил всех деталей этого празднества. Ему вспомнился только обуревавший всех восторг. И потому он растерялся сейчас ничуть не менее агентов Отдела G.
Но законы он знал.
– Вас никто не задержит. Начиная с сегодняшнего дня, на Фаланге нет преступников. Но как только выберут нового каудильо, вы снова будете арестованы и отданы под суд.
Хелен подмигнула ему.
– Пошли, ребята.
Они стояли на балконе номера Лоранов в отеле «Посада Сан-Франциско» и угрюмо поглядывали на беснующуюся на улице толпу.
– Какие костюмы! – воскликнула Марта. – Такие за один вечер не сошьешь.
Хорстен фыркнул.
– Однако народ гуляет с того самого момента, как стало известно о смерти каудильо.
Доктору ответил печальный Бартоломе Гуэрро:
– Для некоторых этот праздник – единственное развлечение в жизни. Мир переворачивается вверх тормашками. Пеон может бросить все дела и уйти в город на корриду, и никто не скажет о нем худого слова. Если у него есть средства, он может даже приехать в Нуэво-Мадрид на заключительные бои. В толпе беднейшие из бедных, наряженные в праздничные костюмы, веселятся рядом с зажиточными идальго и могут, если достаточно смазливы, сорвать поцелуй с губ благородных дам.
Хелен сказала, всматриваясь в ряды танцующих, смеющихся, кричащих, выпивающих фалангийцев:
– И так по всей планете?
Гуэрро кивнул.
– Повсюду. Есть, правда, несколько городков, таких маленьких, что они не имеют собственных арен. Наши арены – все равно что римские цирки и служат для тех же целей. Пока люди захвачены азартом Fiesta brava, им некогда задумываться над тем, какая у них тяжелая жизнь. А это – фиеста из фиест. Национальная Fiesta brava случается всего лишь раз, от силы – два за обычную человеческую жизнь.
– А предварительные бои тоже ведутся по всей планете? – поинтересовался Хорстен.
– Да. Сначала тореро сражаются на местных аренах. Потом лучшие из них соревнуются между собой за звание чемпиона провинции. Затем – ближайший крупный город и, наконец, Нуэво-Мадрид, где проходит финал. В тот самый миг, когда мы с вами беседуем, по всей Фаланге проводятся тысячи коррид.
– А как определяется победитель? – спросил Пьер Лоран. – Наверно, его выбирают судьи?
Фалангиец покачал головой.
– Нет, решают зрители, и ни один судья не осмеливается противоречить мнению трибун. Если тореро сражается хорошо, он получает в награду одно бычье ухо, а если великолепно, то два уха и хвост. Его могут еще наградить копытом, но для этого надо просто вылезти вон из кожи.
– Как происходят выборы? – продолжал расспросы Хорстен. – Я давно ломаю себе над этим голову. Неужели власть имущие могут допустить, чтобы победителем оказался какой-нибудь пеон?
Гуэрро печально усмехнулся.
– Считается, что шансы у всех одинаковы. Однако сыновья богатых помещиков впервые знакомятся с быками, когда им два или три года, а тем два или три дня. К десяти годам, натасканные самыми знаменитыми ветеранами арены, они могут сражаться с телятами. В двенадцать лет против них выпускают молодых бычков. Обычно они обучаются искусству тореро на tientas, это такие специальные турниры. Примерно в том же возрасте им разрешается самим забивать скот на местной бойне. Так они узнают во всех подробностях анатомию своих будущих противников. Поверьте мне, друзья, к шестнадцати годам наш идальго знает все, что только можно знать о bos taurus ibericus и Fiesta brava.
Его рассказ явно заинтересовал оперативников Отдела G.
Лоран спросил:
– А сражаются в одиночку?
Гуэрро пожал плечами.
– У матадора есть помощники, куадрильос. Один из них выручает матадора из беды, если что случится, а двое остальных сопровождают для престижа. Если человек может позволить себе нанять самого дорогого куадрильо, то он получает огромное преимущество. Другими словами, преимущество получают те самые идальго, о которых я вам говорил. У юнца из нижних слоев общества нет никакой возможности взять себе таких дорогих помощников. Помимо куадрильос в корриде участвуют еще пикадоры, бандерильеро и пеоны.
– А как дела у Хозе Ойоса – спросила вдруг Хелен. Гуэрро полной грудью вдохнул воздух.
– У него дела… нормально. Зрители зовут его Хозе-ито, и он по-прежнему остается Numero tres. Фаворитами, разумеется, считают первого и второго номеров, которых их поклонники называют Перико и Карлитос, но Хозеито по популярности прочно занимает третье место. Всей троице пока везет – никто из них не получил сколько-нибудь серьезных повреждений.
– Значит, третий. А как у него насчет этих… помощников? – поинтересовался Хорстен.
– Его куадрильос? Они все члены партии Лорки и все – профессионалы-тореро. Пожалуй, они ничем не уступят ни Numero uno, ни Numero dos.
Глаза Гуэрро заблестели.
– Сегодня у нас как будто и в самом деле равные шансы. По крайней мере один из наших будет участвовать в финальных боях – если только не осрамится по дороге! Представляете, что будет, если он станет кау-дильо!
Толпа на улице взревела особенно громко.
– Нам удастся понаблюдать за финальными боями? – спросила Хелен.
– А почему нет? Дело только в том, чтобы заплатить деньги за билеты. Были такие случаи, когда люди продавали свои дома или ходили побираться, лишь бы попасть на финальные бои. Арена вмещает пятьдесят тысяч человек, а присутствовать хочется всей Фаланге. Объединенные Планеты – организация богатая…
– Нам надо быть там, чтобы подбодрить Хозеито, – заметила Марта угрюмо. – Если он победит, то наша задача будет выполнена. А если он проиграет, то не успеем мы оглянуться, как полковник Сегура засадит нас в Алькасар.
Гуэрро нахмурился.
– Разве вы не можете бежать?
Он по очереди оглядел всех четверых.
Хорстен фыркнул.
– Интересно знать, куда? Звездолета нам, разумеется, не предоставят и на транзитный рейс тоже не пустят.
Какие бы у вас не возникали сомнения относительно нравственной стороны Fiesta brava, будь то в древней метрополии, в Испании и Мексике или здесь, на планете Фаланга, вы не сможете отрицать того, что это великолепное многокрасочное зрелище.
Пятьдесят тысяч человек занимали сидячие места. Еще примерно тысяч десять расположились на галерке и в проходах. Все были одеты в самые яркие костюмы Все возбуждены до крайней степени. Оркестры наяривали зажигательные мелодии, торговцы продавали пиво, тонизирующие напитки, орехи и всякие сладости, знакомые перекрикивались друг с другом через головы сотен незнакомцев. Мелькали веера и носовые платки. Всякий раз, когда юная сеньорита чуть приподнимала юбки, перешагивая со ступеньки на ступеньку по дороге к своему месту, мужская половина зрителей разражалась восторженными воплями.
Оперативникам Отдела G посчастливилось приобрести билеты на места прямо над callejon, дорожкой, которая опоясывала арену по окружности и переступать которую участники финальных боев не имели права до тех пор, пока не придет их черед показать свое мастерство. Бартоломе Гуэрро заявил, что если разведчикам эти места не понравятся, им останется только выйти на саму арену.
Слева от трибуны, совсем рядом, находились ворота, через которые выпускали быков.
Для всех без исключения агентов коррида как зрелище была в диковинку – конечно, если не считать виденных некогда стереофильмов.
Гуэрро взял на себя обязанности гида. По его словам, все три матадора, Карлитос, Перико и Хозеито, получили порядковые номера по результатам предварительных боев. Хозеито, надежде партии Лорки, удалось сохранить третью позицию.
Первым должен был выступать Карлитос – высокий стройный мужчина лет тридцати. Отпрыск одного из богатейших семейств планеты, он вот уже не один год входил в число самых популярных матадоров Фаланги, и ясно было, что сегодня симпатии большинства зрителей на его стороне.
Перико, низенький и смуглолицый, внешне сильно проигрывал своему знаменитому противнику, но славился бесшабашными выходками – как говорят фалангийцы, adornos. Например, он проделывал такую штуку: наклонялся к поверженному быку и обхватывал губами кончик его рога. Зрители, разумеется, приходили в ужас: ведь стоит быку дернуть головой, и рог пронзит насквозь мозг неосторожного матадора. А Перико, тоже аристократ по рождению, лишь ухмылялся.
На дорожке показались матадоры в сопровождении своих куадрильо. Стадион разразился восторженными криками.
Под звуки «La Golondrina», излюбленной песни тореро всех времен, процессия подошла к судейской трибуне. Салют, которым матадоры приветствовали судей, вызывал в памяти гладиаторов с их легендарным возгласом: «Идущие на смерть приветствуют тебя!».
Потом торжественный строй распался, и скоро на арене остались только оруженосцы Карлитоса.
Из ворот вырвался бык – весом примерно в полтонны, он был сама ярость. В нем сразу чувствовалась порода – быть может, несколько столетий самого тщательного отбора, и все ради смерти на залитой полуденным солнцем арене.
Карлитос стоял в центре поля, держа в руках платок. Бык заметил человека и грозно развернулся к нему.
У Хелен перехватило дыхание.
– Он славится своими veronicas, – пояснил Гуэрро. – Некоторые даже утверждают, что лучше него умел это проделывать только приснопамятный Манолето-Испанец. Чтобы так обходиться с животным, нужен особый талант.
Карлитос словно забавлялся. Бык пролетел мимо него всего в каких-то дюймах. То же повторилось и на второй раз, и на третий.
Трибуны оглушительно взревели.
– Неподражаемо! – простонал Гуэрро, отирая платком пот со лба. – Хозеито никогда не сможет такому научиться.
– Значит, нам рассчитывать не на что? – уточнила Хелен.
– Вы же сами видите, – мрачно отозвался Гуэрро.
– Не бык, а дубина, – проворчал Лоран. – Поверни он голову чуть в сторону – и угодил бы нашему тореро прямо в бок.
– Эти быки приучены нападать только по прямой, – сказал Гуэрро. – Когда матадору попадается такой бык, можно не сомневаться в успехе. Карлитос счастливчик. Его бык как раз из таких. Остается лишь молиться, чтобы Хозеито тоже повезло.
Восемь раз нападал бык, и восемь раз матадор изящно увертывался. Наконец животное выдохлось и остановилось. Карлитос покинул арену, даже не оглянувшись на застывшего в изнеможении противника.
За быка взялись пикадоры и бандерильеро.
Гуэрро снова вытер лоб.
– Совершенство, – пробормотал он, – само совершенство! Такой замечательный корриды я еще не видел.
– Мы в проигрыше, а? – спросила Хелен. – Да, дела-делишки…
На какое-то мгновение бык задержался прямо под их трибуной. Бока его бурно вздымались и опадали. Он терпеливо ожидал – пока Карлитос выберет себе шпагу и мулету, пока закончился ритуал посвящения быка судьям финальных боев Национальной Fiesta brava.
Но вот матадор решительным жестом сорвал с головы шляпу, швырнул ее в сторону и двинулся к животному.
Пьер Лоран поджал свои пухлые губы.
– Рога у него какие-то странные, – проговорил он.
– Верно, у мясных пород подобных рогов не бывает, – согласился Гуэрро. – Но это же бойцовый бык. И потом, какая коррида без рогов!
– Да не в том дело, – возразил Лоран. – Когда я работал помощником повара, мне пришлось познакомиться с профессией мясника. Если не знать, что готовишь, ничего путного не получится. У нас в «Нуво Кордон Бле» каждый повар – и мясник, и жнец, и на дуде игрец. Ну и вот…
Внезапно он обнаружил, что его никто не слушает. Карлитос как раз приступил к faena – заключительной части поединка.
Все было проделано безукоризненно. Ноги быка подкосились, и он рухнул на песок арены. Карлитос обошел поле, внимая приветственным кликам. Он получил в награду оба уха, копыто и хвост.
– Это самый большой приз, – сказал Гуэрро, вытирая платком губы.
Следующим выступал Перико. Ему достался carde-no – бык пестрой, черно-белой породы.
Смуглолицый матадор подтвердил свою репутацию сорвиголовы – бой он начал стоя на коленях. Кусок ткани ярко алел в его широко расставленных руках.
Хелен закрыла глаза: ей показалось, что все кончено. Но в последнюю секунду матадор сделал неуловимое движение – и бык промчался мимо.
Из тысяч глоток вырвался громоподобный рев.
Перико получил два уха и хвост. До Карлитоса он не дотянул, но у каждого из них оставалось еще по одному бою.
Наступила очередь Хозеито. На трибунах послышались редкие возгласы:
– Лорка! Лорка!
Доктор Хорстен поглядел на Гуэрро. Тот покачал головой.
– Многим известно, что Хозеито лоркист. Марта, пользуясь коротким перерывом, разглядывала зрителей на трибунах.
– Интересно, где твой дружок, нейрохирург? – сказала она Хелен.
Девушка вдруг помертвела лицом.
– Нейрохирург, специалист по электронике… Помнишь, когда полковник Сегура расспрашивал нас про пепел в камине? Что сказал его помощник насчет Ферда Зогбаума?
Марта нахмурилась, затем глаза ее остекленели:
– Помощник сказал: «Наверно, техник, приглашенный на корриду, сеньор полковник. Он прибыл на том же самом звездолете. Сеньор Зогбаум».
– Техник, приглашенный на корриду! – воскликнула Хелен. – Слепые котята!
Лоран не прислушивался к их разговору. Он разглядывал быка Хозеито, который только что вырвался на арену, подняв клубы пыли.
– Как бывший мясник, – пробурчал он, – должен заявить, что никогда не видел таких рогов. Они…
– Это не рога, – перебила Хелен, – антенны! Понимаешь, Пьер? Игра-то идет нечестная. Пошли, Дорн! Марта, ты останешься здесь: гляди во все глаза.
Произнеся все это на едином дыхании, девушка, не раздумывая, прыгнула вниз, на callejon. Мужчины последовали за ней.
Удивленные служители не успели перехватить нарушителей порядка. Немилосердно пихаясь, детина в профессорском пенсне и отдувающийся толстяк локтями проложили себе дорогу через толпу куадрильо, стараясь не отстать от маленькой юркой девочки.
Доктор окликнул Хелен:
– Что мы ищем?
– Пульт управления должен быть где-то рядом, в помещении, из которого видна арена. А это что?
Девушка резко остановилась.
– Лазарет, – выдохнул Лоран. – Как сказал Гуэр-ро, туда относят тех, кому срочно требуется помощь. А за ним – часовня ордена тамплиеров.
– А темные окна? – хмыкнула Хелен. – Поляризованное стекло! Эх ты, лазарет! Пошли.
Двое стражников Guardia Civil попытались было преградить им путь – и отлетели в сторону, сметенные могучей рукой Дорна Хорстена. Но оставалась еще дверь – массивная и, по всей видимости, запертая изнутри на засов.
– Дорн! – вскрикнула Хелен.
Могучая дверь не устояла под мощным натиском доктора.
На трибунах между тем началась истерика. При каждом движении Хозеито зрители раздражались гром-когласными «Оле!».
Хорстен успел захлопнуть дверь перед самым носом охранников из Guardia Civil и Policia secreta.
Ферд Зогбаум поднял голову и растерянно мигнул. Он сидел за пультом управления, надев на голову наушники. Руки его лежали на панели со множеством переключателей.
У одного из окон, прижав к глазам бинокль, стоял человек в форме майора Policia secreta. He обратив внимания на бесцеремонно ворвавшихся в комнату агентов Отдела G, он бросил:
– Правый рог вверх!
Пальцы Ферда Зогбаума затанцевали на тумблерах.
– Пьер! – взвизгнула Хелен.
Подшипник был пущен с чудовищной силой и с не меньшей ловкостью. Закачались разорванные провода, зазвенели разбитые стекла на шкалах приборов. Наушники вдруг слетели с головы Ферда Зогбаума. Пульт управления мигом превратился в руины.
Хелен свирепо поглядела на Зогбаума:
– И тебе не совестно?
Юноша снова мигнул.
– Я ничего не мог сделать, – произнес он запинаясь. – Я не имел представления о работе, ради которой меня наняли, а гонорар обещали просто фантастический. У них умер прежний техник, он тоже был с Земли. Здесь нет людей, которые умели бы обращаться с этим оборудованием…
Хорстен прижал к стене потрясенного майора и выглянул в окно.
– Я так и знал! – прорычал он. – Иначе и быть не могло. В мозг животному вживляются электроды, на которые потом поступают сигналы с пульта. Потому-то быки и бегут, никуда не сворачивая!
Дверь отворилась, и на пороге появились Гуэрро с Мартой. Ее лицо было серым.
– Мы опоздали! – проговорила она.
– Что ты хочешь сказать? – воскликнула Хелен.
– Хозеито, – угрюмо пояснил Гуэрро. – Он ранен. Серьезно. Он выбыл из состязаний.
– Значит… значит, все потеряно? В дверном проеме возник полковник Мигель Сегура с армейским револьвером в руке.
– Да, – подтвердил он. – Для вас, лоркистов и шпионов из Отдела G, все потеряно. Вы проиграли. Через пятнадцать минут последний бой решит, кто станет новым каудильо – Кар литое или Перико. А вас всех отдадут под суд по обвинению в антиправительственном заговоре.
Хелен смерила его взглядом.
– Это мы еще посмотрим. Дорн, Пьер, Марта, пошли! К судейской трибуне!
– Зачем? – голос Лорана выдавал всю глубину охватившего шеф-повара отчаяния.
– Я вспомнила одну фразу из Кодекса тавромахии, который нам читала Марта.
Хорстен раскидал полицейских и служителей, и вскоре агенты Отдела G очутились у входа на судейскую трибуну.
Доктору снова пришлось пустить в ход кулаки, чтобы разогнать охранников из Guardia Civil. Пока он сражался, Хелен проскользнула внутрь и предстала перед тремя пожилыми судьями.
Она сказала звонко:
– Я объявляю себя участницей соревнования и требую права сражаться!
На лицах всех троих фалангийцев отразилось сильнейшее изумление. В это время на трибуне появился полковник Сегура. Он наклонился к судьям и начал им что-то нашептывать.
Один из стариков заговорил:
– Извините, сеньорита, но дело крайне серьезное. Нам не до шуток. Хозеито выбыл из борьбы, но впереди еще два поединка.
– Я не шучу, – заявила Хелен. – Я требую права участвовать.
– Может, лучше мне? – предложил Хорстен.
– Не лезь, бугай, – прошептала Хелен. – У меня есть идея.
Она снова обратилась к судьям:
– Я действую согласно Кодексу. Марта, прочитай то место, где говорится о мошенничестве на Национальной Fiesta brava.
– Кодекс тавромахии, статья восьмая, раздел второй. Если участник приведет доказательства мошенничества на Национальной корриде, он может потребовать признания недействительным результатов того поединка, на который повлияло мошенничество.
– Вот так, – продолжала Хелен. – Я объявляю себя участницей. А что касается мошенничества, загляните в так называемый лазарет. Быками оттуда управляли по радио через электроды, вживленные им в черепа.
Судьи переглянулись. Полковник Сегура снова зашептал.
– Но вы женщина.
– Марта!
– Кодекс тавромахии не запрещает женщинам принимать участие в Национальной корриде. Можно указать несколько случаев, когда женщины выступали как матадоры. Например, вот что говорится в статье из журнала «El Toro» за июнь 335 года по фалангийскому летоисчислению: «Сеньорита Октавиана Гонзалес участвовала в состязаниях в качестве рейонадора и получила в награду два уха. Это знаменательное событие произошло на Plaza del Toro города Нуэво-Мурсия». На стадионе между тем установилась глубокая тишина. Шестьдесят тысяч зрителей как будто старались совершить невозможное – услышать, о чем идет речь на судейской трибуне.
– Да, женщины иногда выступают на корридах, но обычно в своих собственных поместьях…
– На Фаланге нет закона, который не допускал бы женщин к участию в Национальной Fiesta brava, – продолжала упрямо твердить свое Марта.
– Вы иностранцы и преступники! – заявил вдруг один из судей, который до сих пор не вмешивался в разговор.
– В законах Фаланги ничего не сказано о запрещении преступникам выступать на корриде. А что до иностранцев, то мы как временно проживающие на вашей планете обладаем всеми правами граждан Фаланги.
– Но ведь она даже не женщина! – брюзгливо заметил старик.
Хелен побагровела от гнева.
– К вашему сведению, на моей родной планете Гэндхарвас все жители такого роста! С чего вы взяли, что я не женщина? – отрубила она. – Я требую допустить меня к участию в соревнованиях!
– Хорошо, сеньорита, хорошо. Однако, как вам, должно быть известно, к претендентам на участие в Fiesta brava предъявляются определенные требования. Наша коррида – соперничество не людей, а стилей. Какую школу ведения боя вы предпочитаете?
– Школу? – непонимающе переспросила Хелен.
Судья торжественно произнес:
– Мы не можем позволить, чтобы такое грандиозное зрелище превратилось в фарс. Итак, какой стиль вы предпочитаете? Мадридский? Севильский? Ла Ронда? Должен вас предупредить: выбрав стиль, вы обязаны строго придерживаться его в ходе поединка.
Хелен с отчаянием огляделась. Пьер Лоран и Дорн Хорстен – оба сокрушенно покачали головами. Судья разрешил себе улыбнуться:
– Итак, ваш стиль сеньорита?
– Критский! – внезапно объявила Хелен. Все раскрыли рты.
– Вне всякого сомнения, таким образованным людям, как вы, должно быть известно, что искусство боя быков практиковалось на острове Крит две с лишним тысячи лет назад, когда в Испании никто ни о чем подобном не слыхивал, – победно закончила девушка.
Стадион бурлил в ожидании. Слухи еще об одной участнице состязания разнеслись быстро, и зрители теперь возбужденно обсуждали эту новость. А Бартоломе Гуэрро со своими друзьями подогревал их интерес.
Марта с Хелен торопливо доканчивали сооружение импровизированной критской юбки.
Дорну Хорстену выпала честь быть sobresaliente. Придумывать костюм и для него было некогда. Он снял пиджак с ботинками и остался в брюках и рубашке с расстегнутым воротом.
Сопровождаемая доктором, Хелен вышла на арену в тот самый миг, когда на противоположном конце поля появился bos taurus ibericus.
И тут все увидели, что маленькая Хелен, которая рядом с быком казалась совсем крошечной, отнюдь не ребенок, а взрослая девушка.
Она устремилась навстречу быку. Он заметил ее, развернулся и ринулся вперед со скоростью локомотива.
Среди зрителей раздались крики ужаса.
Животное и маленькая женщина неумолимо сближались. Бык нагнул голову для удара. На какой-то миг их тела словно сплелись.
Пухлые ручки ухватились за рога. Бык боднул. Сальто – и Хелен стоит на спине животного лицом к его хвосту. Снова сальто – и она уже на песке арены. Дорн Хорстен заботливо поддержал ее.
Недоумение, удивление, аплодисменты!
Бык возобновил атаку. Номер повторился еще раз.
Наконец смятенное, изнемогающее животное остановилось. Весь его вид – опущенная голова, вывалившийся язык, бурное, прерывистое дыхание – говорил о том, что он сдался.
Трибуны неистовствовали. Трибуны вопили. Трибуны сходили с ума.
Видя, что все признают ее победу, Хелен двинулась в обход поля – как до нее другие матадоры, награжденные ушами, хвостами и копытами своих павших противников.
Но ее круг почета был особенным. Она продемонстрировала столько акробатических трюков, сколько главная арена города Нуэво-Мадрид, столицы планеты Фаланга, не видела за все время своего существования.
Следом за Хелен – как часом ранее слуги матадора за своими хозяевами – бежал доктор Дорн Хорстен.
Но в отличие от помощников Карлитоса и Перико он не хвастал перед восхищенными зрителями трофеями своих принципалов – ушами, хвостами и копытами.
Вовсе нет. Он тащил на закорках недоумевающего быка.
Трибуны задыхались от смеха.

Эпилог 

В номере Лоранов в отеле «Посада Сан-Франциско» шел деловой разговор. Присутствовали оперативники Отдела G, Бартоломе Гуэрро, весь перевязанный Хозе Ойос и руководители вышедшей из подполья партии Лорки.
Дорн Хорстен подводил итоги:
– Если над правительством смеются – ему не устоять. Таков опыт истории. Даже император Нерон, продолжатель линии божественных римских цезарей, не удержался у власти после того, как позволил себе ряд выходок, достойных разве что какого-нибудь шута.
Гуэрро согласно кивнул.
– Как быстро превратился в посмешище режим каудильо, а все благодаря маленькой девочке, которая сначала обнаружила, что публику надувают, а потом устроила из национального зрелища потеху!
Хелен появилась на пороге. Одета она была уже не в прежнее детское платьице, а выглядела по последней фалангийской моде – высокие каблуки и накрашенные губы.
Хорстен изумленно воззрился на нее:
– Куда это ты собралась?
– Не твое дело, господин увалень! Но раз уж тебе хочется знать, то у меня свидание с Фердом Зогбаумом. Сначала я устрою ему хорошенькую взбучку. А потом – потом сменю гнев на милость. В конце концов, он ближе всех мне по росту на пару сотен световых лет вокруг.
И добавила – с озорной улыбкой:
– Мне кажется, он переменит свое мнение о маленькой Хелен, поглядев на нее в этом критском костюме! 

Мак Рейнольдс. Галактический орден почета (перевод С. Грачева, К. Оноприенко) 

Дон Мазерс вытянулся по стойке «смирно», бодро отсалютовал и отрапортовал:
— Младший лейтенант Донал Мазерс докладывает, сэр.
Коммодор смерил его взглядом, козырнул и взглянул на лежащий на столе рапорт.
— Мазерс, Одиночная Разведка, У–сто два. Сектор А–двадцать два–Ка–двести двадцать три, — пробормотал он.
— Да, сэр.
Коммодор вновь взглянул на него.
— Вы были на посту всего пять дней, лейтенант.
— Да, сэр, на третий день мне показалось, что испортилась форсунка. Пару дней я терпел, но затем решил, что лучше мне вернуться и проверить, в чем дело. — Затем добавил: — Согласно инструкции, сэр.
— М–да, конечно. Разведчик вряд ли сможет ремонтироваться в космосе. Если возникают какие–то сомнения, инструкции предписывают вернуться на базу. Рано или поздно это случается с каждым.
— Да, сэр.
— Однако, лейтенант, с вами это было четыре раза из шести.
Дон Мазерс ничего не ответил. Он казался невозмутимым.
— Механики доложили, что с вашим двигателем все в порядке.
— Иногда, сэр, следов не остается. Может, это была порция плохого топлива. Она сгорела в конце концов, и все стало на свои места. Но в этом случае тоже следует вернуться на базу.
Коммодор нетерпеливо прервал его:
— Лейтенант, не надо объяснять мне недостатки Одиночной Разведки. Около пяти лет я сам был пилотом. Мне известны все недостатки — и машин, и пилотов.
— Сэр, я не понимаю.
Коммодор посмотрел на кончик своего большого пальца.
— От двух недель до месяца вы проводите в открытом космосе. Совсем один. Высматривая корабли крейденов, которые практически никогда не появляются. В истории войн я могу припомнить лишь одну подобную ситуацию. Во время Первой мировой войны летчики также летали в одиночку. Но они летали всего лишь пару часов или около того.
— Да, сэр, — бессмысленно повторил Дон.
Коммодор продолжал:
— Здесь, в штабе, мы понимаем, что в открытом космосе можно поддаться внезапному страху и, вообразив, будто с кораблем не все в порядке, вернуться на базу, но, — Коммодор откашлялся, — четыре раза из шести? Лейтенант, вы не думаете, что вам надо сходить к психиатру?
Дон Мазерс вспыхнул:
— Нет, сэр, я так не думаю.
Коммодор по–военному сухо ответил:
— Очень хорошо, лейтенант. У вас будет обычный трехнедельный отпуск. Вы свободны.
Дон энергично козырнул, повернулся и вышел из кабинета.
В коридоре он тихонько выругался. Что знают эти медноголовые бюрократы о космическом страхе? О бездонной черноте, о гнусной невесомости, о волнах первобытного ужаса, что охватывает тебя, когда мысль о том, что ты оторван, оторван, оторван от Земли, вдруг пронзает до самого нутра. Что ты один, один, один. В миллионе, миллионе миллионов миль от своего ближайшего сородича. Летать в корабле, который чуть больше нормального шкафа? Что знает об этом Коммодор?
Дон Мазерс весьма предусмотрительно забыл, кто прослужил в разведке пять лет.
Из штаб–квартиры Космического Командования он направился к Гарри, в «Нуово–Мексико бар». В это время дня там было пусто.
— Привет, лейтенант, — поздоровался Гарри, — а я думал, ты патрулируешь. Как это ты так скоро вернулся?
Дон холодно ответил:
— Суешь свой нос в дела безопасности, Гарри?
— Ну вот! Нет, лейтенант. Ты же меня хорошо знаешь. Я знаю всех парней. Я просто так болтал.
— Слушай, как насчет кредита, Гарри? На этой неделе у меня нет денег.
— Нет проблем. Мой мальчик служит на легком крейсере «Нью–Даос». Я открываю кредит для любого космонавта. Что закажешь?
— Текилу.
Текила была единственной уступкой, которую «Нуово–Мексико бар» сделал своему названию. В остальном он выглядел так, как выглядит любой бар в любом месте и в любую эру. Гарри налил, добавил лимон и соль.
— Слышал сегодняшние утренние новости? — спросил он.
— Нет, я только что вернулся.
— Колин Кэзи умер. — Гарри покачал головой. — Единственный человек, награжденный Галактическим орденом Почета. Согласно Президентскому обращению, в память о нем каждый в системе должен помолчать пять минут в два часа по солнечному времени. Знаешь, сколько раз вручался этот орден, лейтенант? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Всего тридцать шесть раз.
Дон сухо добавил:
— Двадцать восемь из них — посмертно.
— Да–а, — Гарри, наклонившись к своему единственному клиенту, вдруг изумленно проговорил: — Галактический орден Почета, награжденный которым не может сделать ничего дурного. Вообрази. Приезжаешь в какой–нибудь городишко, идешь в самый большой ювелирный магазин, берешь бриллиантовый браслет и выходишь. И что тогда?
Дон фыркнул:
— Хозяину магазина возместят убытки с помощью пожертвований от граждан. И, может быть, мэр напишет тебе благодарственное письмо за то, что ты прославил их городишко, соблаговолив заметить один из увиденных в магазине товаров.
— Да–а, — Гарри благоговейно покачал головой, — а представь, ее, ли ты убьешь того, кто тебе не нравится, то и ночи не просидишь в тюряге.
Дон возразил:
— Если бы у тебя был Галактический орден Почета, ты не должен бы был никого убивать. Слушай, Гарри, ты не возражаешь, если я позвоню?
— Вы же знаете, где телефон, лейтенант.
На экране телефона появилась Диана Фуллер; очевидно, она собирала чемоданы. Она обернулась и удивленно произнесла:
— Ой, Дон, я думала, что ты на дежурстве.
— Я там и был. Но случилась поломка.
— Опять? — спросила она, слегка нахмурив брови.
Он нетерпеливо перебил:
— Слушай, я хочу встретиться с тобой. Завтра ты улетаешь на Каллисто. Это наш последний шанс. Я хотел поговорить с тобой о чем–то очень важном.
Она ответила слегка раздраженно:
— Я собираю вещи, Дон. Для встречи с тобой у меня просто нет времени. Мне кажется, мы уже попрощались пять дней назад.
— Это очень важно, Ди.
Она бросила два свитера на кресло или во что–то не видимое на экране и, уперев руки в бока, взглянула ему прямо в лицо.
— Нет, Дон, не для меня. Это все уже было. Зачем мучить себя? Ты не готов к женитьбе. Дон. Мне не хочется обижать тебя, но ты просто не можешь жениться. Увидимся через несколько лет, Дон.
— Ди, всего лишь пару часов, сегодня днем.
Диана повернулась к нему и произнесла:
— Колин Кэзи умер от ран сегодня утром. Президент просил почтить его память пятью минутами молчания. Дон, я собиралась провести это время одна, немного всплакнула бы, вспомнив человека, который умер и за меня, и за всех нас. Того, который был так отважен, что удостоился высшей чести, какой когда–либо удостаивался человек. И я не хочу, чтобы в это время рядом со мной был солдат, покинувший свой пост.
После того как экран погас, Дон Мазерс вернулся и на негнущихся ногах подошел к стойке. Он рухнул в кресло и решительно приказал:
— Еще текилу, Гарри. Двойную. Без лимона и соли.
Час спустя или около того чей–то голос произнес:
— Вы — младший лейтенант Донал Мазерс?
Дон поднял глаза и прорычал:
— Ну и что? Пошли вон.
Их было двое. Близнецы или очень похожи. Без выражения на лицах, крепко сложенные. Такие обречены охранять удовольствия людей богатых или умных, но сами не способны стать ни тем, ни другим. Один из них повторил:
— Босс хочет тебя видеть.
— А кто ваш босс, черт побери?
— Может, он скажет, когда тебя увидит, — рассудительно и терпеливо сказал другой.
— Ну, можете передать своему боссу, чтобы он отправлялся к…
Второй из вошедших стоял спокойно, засунув руки в карманы пальто. Потом он вытащил левую руку и положил перед Доном Мазерсом чек.
— Босс велел передать это вам.
Тысяча юнит–нотов. Дон никогда не видел чека на такую сумму, даже и на половину такой суммы.
Он закусил губу, взял чек и хорошенько его рассмотрел. Подделка была искусством давно забытым. Ему даже и в голову не пришло, что он может быть фальшивым.
— Хорошо, — промолвил Дон, вскакивая на ноги, — давайте поедем к боссу, мне сейчас нечего делать, а его визитная карточка заинтриговала меня.
На улице один из них вызвал такси, нажав кнопку на своем запястье, и они втроем уселись. Тот, который дал Дону чек, набрал на циферблате адрес, и они поехали.
— Ну, так чего босс хочет от меня? — поинтересовался Дон.
Они не удостоили его ответом.
Местом их назначения оказалось здание Межпланетных Линий. Машина подняла их вверх, на пентхауз, увенчивающий здание, и они приземлились на террасе.
На пляжных стульях, между которыми располагался автобар, сидели двое мужчин. Оба средних лет. Один из них, невероятно тучный, был смутно знаком Дону Мазерсу. Из передачи последних известий? Из статьи в журнале? Другой был типичный злодей, такой, каких обычно изображают в видеофильмах. Мало кто из людей в реальной жизни выглядит как законченный злодей. Дон решил, что этот — исключение. Он хмуро посмотрел на них.
— Я полагаю, один из вас — босс.
— Правильно, — прохрюкал толстяк. Он посмотрел на провожатых Дона. — Вы, Скотти и Роджер, идите.
Они сели в машину и уехали.
Тип с лицом злодея произнес:
— Это мистер Лоуренс Демминг. Я его секретарь.
Демминг пропыхтел:
— Садитесь, лейтенант. Что будете пить? Моего секретаря зовут Ростофф. Макс Ростофф. Вот мы и познакомились. Полагаю, вы — младший лейтенант Донал Мазерс.
— Текилу, — выговорил Дон.
Макс Ростофф заказал выпивку для него и, не спросив, еще одну, для шефа.
Теперь Дон вспомнил, кто такой Демминг. Лоуренс Демминг, миллиардер. Грабитель–магнат, так назвали бы его раньше. Транспортный воротила Солнечной системы. Будь он свиньей, его давно бы зарезали. Тучность его была болезненной.
Ростофф спросил:
— У вас есть удостоверение личности?
Дон Мазерс раскрыл бумажник, вытащил удостоверение. Ростофф передал ему текилу, взял карточку и осмотрел ее со всех сторон.
Демминг раздраженно поинтересовался:
— У вас на воротнике эмблема пилотов Разведки. Какой сектор вы патрулируете, лейтенант?
Дон отхлебнул глоток огненного мексиканского напитка, взглянул на Демминга поверх стакана:
— Это военная тайна.
Демминг шевельнул пухлыми губами:
— Разве Скотти не дал вам тысячу юнит–нотов? — И, не дожидаясь ответа: — Вы взяли чек. Верните его или скажите номер вашего сектора, лейтенант.
Дон Мазерс понимал, что такой человек, как Демминг, может получить подобную информацию, не прилагая особых усилий. Да и секрет был не ахти какой.
Он пожал плечами:
— А–двадцать два–Ка–двести двадцать три. Я летал на У–сто два.
Макс Ростофф вернул удостоверение Дону, взял со стола карту Солнечной системы и что–то там проверил.
— Ваша информация верна, мистер Демминг. Это именно тот человек.
Демминг поудобнее устроил свою тушу в кресле, отхлебнул глоточек и сказал:
— Очень хорошо. Не желаете ли получить Галактический орден Почета, лейтенант?
Дон Мазерс рассмеялся:
— А вы?
Демминг нахмурился:
— Я не шучу, лейтенант Мазерс. Я не служу в Вооруженных Силах и не могу получить такую награду. Но вы, вы — пилот Разведки.
— И у меня столько же шансов получить орден Почета, сколько родить тройню.
Транспортный магнат покачал отвратительно толстым пальцем:
— Я отвечаю за свои слова.
Дон Мазерс загоготал и выпалил:
— Черта с два! В нашей системе ни у кого нет столько денег, чтобы купить орден Почета. Это грань, где даже ваши деньги, Демминг, не помогут.
Демминг поудобнее уселся в кресле, закрыл глаза и проворчал:
— Скажи ему.
В разговор вступил Макс Ростофф:
— Несколько дней назад мы с мистером Деммингом возвращались с Ио на одном из грузовых судов межпланетных Линий. Эти корабли полностью автоматизированы, вы, вероятно, знаете об этом. Итак, мы были совсем одни.
— Ну? — Дон, ни у кого не спрашивая, налил себе еще текилы. Двойной. Внутри него росло возбуждение, и выпитое ранее вино тоже давало о себе знать. Происходило что–то важное, очень–очень важное. Но он не имел ни малейшего понятия, что именно.
— Лейтенант, как вам это понравится — захватить в плен легкий крейсер крейденов? Если не ошибаюсь, вероятно, Миро–класса.
Дон нервно рассмеялся, не зная, что там будет дальше, но чувствуя нарастающее волнение. Он произнес:
— Во всей истории войн между нашими расами неповрежденный корабль крейденов никогда не был захвачен. Было бы здорово, если бы это случилось.
— Ну, этот не совсем целый, но почти.
Дон смотрел то на Ростоффа, то на Демминга:
— О чем, черт побери, вы говорите?
— В вашем секторе, — ответил Ростофф, — мы обнаружили брошенный крейсер Миро–класса. Экипаж — мерзкие твари — погиб. Их около тридцати. Мистер Демминг и я предполагаем, что судно было уничтожено во время одной из стычек между нашим флотом и их и что каким–то образом все сражающиеся погибли. Так или иначе, сегодня корабль плавает, брошенный всеми, в вашем секторе.
Ростофф мягко добавил:
— Чтобы увидеть следы битвы, нужно подобраться к нему совсем близко. А так он выглядит совсем целым.
Демминг вновь открыл глаза и выговорил:
— И вы возьмете его в плен.
Дон Мазерс глотнул текилу, облизнул губы.
— И почему вы считаете, что это поможет завоевать самую высокую награду, которая когда–либо была установлена?
— Потому что, — насмешливо проговорил Ростофф, — вы доложите, что перед вами крейсер крейде–нов, Миро–класса. Мы полагаем, что ваше начальство прикажет вам держаться на расстоянии, дожидаясь подмоги. Ведь крошечный разведчик ничего не может сделать, кроме как держать врага под наблюдением, пока не прибудет эскадрон. Потом вы передадите по радио, что корабль удаляется и вы собираетесь его атаковать. Когда появится подкрепление, окажется, что вы захватили крейденов в одиночку, хотя противник был в пятьдесят раз сильнее.
В горле у Дона першило, ладони взмокли.
— Один разведчик против крейсера Миро–класса? По меньшей мере, в пятьдесят раз больше, мистер Рос–тофф, по меньшей мере.
— Вас, обязательно наградят орденом Почета, — промычал Демминг, — особенно сейчас, когда Колин Кэзи умер и никто из живущих ныне не имеет этой награды. Макс, налейте еще лейтенанту.
Дон спросил:
— Слушайте! Почему? Я думаю, может, вы и правы насчет получения награды. Но почему, почему я и какова ваша доля?
Демминг пробормотал:
— Ну вот, мы и добрались до главного.
Он опять поерзал в кресле и закрыл глаза, а его секретарь тем временем вступил в разговор.
Макс Ростофф наклонился вперед, его волчье лицо внезапно стало очень серьезным.
— Лейтенант, мы только начинаем разрабатывать месторождения на спутниках Юпитера. Есть все основания полагать, что источники урановых руд на Каллисто — единственное, что поможет нам победить крейде–нов. Так или иначе, тот, кто этим займется, сумеет заработать буквально миллиарды.
— Я все же не понимаю…
— Лейтенант Мазерс, — терпеливо продолжал Ростофф, — награжденный орденом Почета стоит выше закона. Его престиж невероятно высок, нет такой величины… Ну, давайте я объясняю на примере. Предположим, обладатель ордена Почета создает акционерное предприятие для разработки иранита на Каллисто. Трудно ли ему будет избавиться от акций?
Демминг проворчал:
— А представьте, что было всего несколько темных манипуляций в делах корпорации? — Он глубоко вздохнул: — Поверьте, лейтенант Мазерс, за столетия скопилось потрясающее количество законов, которые мешают бизнесу. Идет долгая война за возможность продолжать свое дело. Вести бизнес, не совершая никаких погрешностей против закона, — для развития новой отрасли это было бы бесценно. — Он вновь вздохнул так, что его туша заколыхалась. — Бесценно.
Ростофф, хитро глядя, произнес:
— Мы предлагаем вам трехстороннее сотрудничество, Мазерс. Вы с вашим орденом Почета будете нашей вывеской. Мистер Демминг даст первоначальный капитал для разработок. А я… — он усмехнулся со злобным удовлетворением, — я видел корабль крейденов и я тоже вхожу в долю. Я обеспечиваю мозги
Демминг недовольно хмыкнул, но ничего не сказал. Дон тихо сказал, глядя на пустой стакан и вертя его в руках:
— Слушайте, мы по уши завязли в войне с крейденами, войне не на жизнь, а на смерть Победим или мы, или они. В такое время вы предлагаете провернуть фальшивку, которая сделает возможным разработку новых сателлитов на миллиардные суммы.
Демминг бессмысленно промычал что–то.
Дон продолжал:
— Теоретически мы все должны сплотить наши усилия. Ваш проект, как мне представляется, вставляет палки в колеса общего дела.
Демминг закрыл глаза.
Ростофф возразил:
— Лейтенант, мы живем в жестоком мире. Если мы в конце концов уничтожим крейденов, одной из причин этого будет жестокость нашего общества. Всяк за себя, и к черту отстающих. Апологеты этого общества выдумывают красивую чепуху, такую, например, как свободное предпринимательство, но на самом деле это мир, где все пожирают друг друга. Удивительно, что общество это живет или, по крайней мере, до сих пор живо. Сейчас человечество нуждается в урановом топливе со спутников Юпитера. Добывая его, можно сколотить огромное состояние. Почему бы нам этого не сделать?
Казалось, Демминг сейчас захрюкает.
Ростофф угрюмо продолжал:
— Не будьте наивным, лейтенант. Тому, кто это сделает, честность не понадобится. В нечестной игре нельзя выиграть, играя честно. Выигрывает самый большой жулик. Мы нашли джокер, оброненный кем–то на пол, и мы будем простаками, если не воспользуемся им.
Демминг открыл поросячьи глазки.
— Все это чисто теоретическая сторона дела. Мы основательно изучили ваше прошлое перед тем, как пригласить вас, Мазерс. Мы знаем вашу биографию и до того момента, когда вы вступили на Космическую Службу. Между нами говоря, разве вы не хотите оставить армию? Целый миллиард мужчин и женщин в наших Вооруженных Силах может заменить вас. Скажем, что вы уже выполнили свой долг. Разве вы не понимаете, какие возможности откроются перед вами, когда у вас в кармане будет орден Почета?
***
Корабль был на месте, он медленно плавал. Если бы в прошлый патруль он был более внимателен, он сам натолкнулся бы на него. И если бы он нашел его, он, конечно, доложил бы, что перед ним действующий вражеский крейсер. Демминг и Ростофф оказались правы. Следов сражения не было видно.
Это если приближаться по траверзу с правого борта. С этой стороны в особенности он выглядел абсолютно нетронутым.
К этому заключению Дон пришел, сделав несколько витков вокруг корабля. Мазерс играл весьма осторожно. Все было вовсе не так просто, как можно было подумать. Он не хотел совершать никаких ошибок. Его руки потянулись к продуктовому отсеку, вытащили оттуда космический термос, в котором должен храниться фруктовый сок, но в котором на этот раз было совсем не то. Он сделал большой глоток.
В конце концов он вернулся на выбранное место и щелкнул включателем экрана. На нем появилось лицо лейтенанта с базы. Тот вопросительно поглядел на Дона Мазерса.
Дон доложил, стараясь говорить взволнованно:
— Мазерс, разведчик У–сто два, сектор А–двадцать два–Ка–двести двадцать три.
— Да–да, — позевывая прервал его тот.
— Я обнаружил крейденовский крейсер, думаю, Миро–класса.
Лейтенант дернулся. Он нажал какую–то кнопку, экран замерцал, потом засветился вновь.
Седовласый адмирал Флота оторвал взгляд от бумаг, лежащих перед ним на столе.
— Да?
Дон Мазерс отрапортовал:
— Обнаружен крейсер Миро–класса в секторе А–двадцать два–Ка–двести двадцать три, сэр. Я нахожусь в пятидесяти милях от него. Думаю, пока меня не обнаружили. По крайней мере — он в меня не стреляет.
Адмирал подавал кому–то знаки. Двое младших офицеров подошли к экрану, получили набросанные на бумаге приказания. Адмирал быстро зажег приказы на двух других экранах. Через секунду он вновь взглянул на Дона Мазерса.
— Держитесь, лейтенант. Наблюдайте за ним столько времени, сколько сможете. Ваши точные координаты?
Дон дал координаты и продолжал ждать. Через несколько минут адмирал вновь повернулся к нему.
— Дайте взглянуть, лейтенант.
Дон Мазерс установил экран так, чтобы видно было крейденовский крейсер. Ладони у него взмокли, но пока все шло по плану. Он жалел, что не может хлебнуть еще немного.
Адмирал произнес:
— Миро–класс, все правильно. Не приближайтесь к нему, лейтенант. Они подожгут вас к чертям и уплывут У нас есть оперативная группа в часе полета от вас. Положитесь на них.
— Да, сэр. Час. Он был рад узнать это. Времени оставалось немного. Он подождал еще пять минут и затем доложил:
— Сэр, они набирают скорость.
— О, черт, — выругался адмирал, затем быстро включил еще экраны, рявкая одну команду за другой.
Дон решительно заявил:
— Я иду следом за ними, сэр. Они увеличивают скорость. Через пять минут они будут так далеко, что я не смогу достать их. Это совершенно точно.
Адмирал испуганно взглянул на него.
— Не будьте ослом.
— Они уйдут, сэр.
Зная, что каждое его движение видно на экране, Дон Мазерс пяткой правой ноги нажал на поднимающий рычаг своей пушки.
Адмирал резко перебил его:
— Пусть уходит, дурак. Ты не протянешь ни секунды. — Затем, повышая голос: — Это приказ, лейтенант!
Дон выключил экран. С кислой миной на лице он приблизился к крейденовскому кораблю, выстрелил Он собрался истратить каждый эрг энергии своего разведчика и сжечь судно до такой степени, чтобы его атака выглядела настоящей и следы предыдущего боя были уничтожены.
Награждение Галактическим орденом Почета как обычно было обставлено с минимумом церемоний.
Только Президент и капитан Донал Мазерс собственной персоной находились в кабинете Президентского дворца.
Однако оба они знали, что каждый экран Солнечной системы настроен на них.
Дон Мазерс отдал салют и вытянулся по стойке «смирно».
Президент зачитал приказ, короткий, как и все приказы о награждении орденом Почета.
«…за выдающуюся храбрость, превышающую голос долга, за то, что в одиночку, при невероятной разнице в силах, атаковал и победил вражеский крейсер, в разведке, вооруженный только коротковолновой пушкой…»
Он приколол к мундиру Дона Мазерса маленький кусочек металла на орденской ленточке. Это был непритязательный, необычайно обычный орден, Галактический орден Почета.
Дон хрипло поблагодарил:
— Спасибо, сэр.
Президент пожал ему руку и ответил:
— Я — президент Объединенной Солнечной системы, капитан Мазерс, а это, вероятно, самый высокий пост, которого может достичь человек. — И добавил просто: — Хотел бы я быть на вашем месте.
Впоследствии, в Нью–Вашингтоне, мечтая об одиночестве и будучи одинок, он бродил по улицам, изредка волнуясь, когда кто–нибудь узнавал его и люди останавливались и аплодировали.
Про себя он усмехался.
Дон уже подозревал, что через некоторое время он привыкнет и ему это смертельно надоест, но в данный момент все было ново и удивительно. Кто был тот летчик, который давным–давно первым перелетел через Атлантику? Его популярность, должно быть, была примерно такой же.
Обедать Мазерс пошел в «О’Доннелс», и как только он вошел, оркестр, игравший популярную мелодию, замолчал и грянул Межпланетный гимн. Хозяин ресторана сам проводил его к столику и посоветовал, что заказать и какое вино выбрать.
Лишь только он сел, остальные посетители ресторана — и мужчины и женщины — встали, повернулись к нему и захлопали. Дон вспыхнул. Это начинало надоедать. После еды, совершенно фантастической, Дон выкурил сигару и попросил метрдотеля принести счет.
Метрдотель улыбнулся:
— Капитан, боюсь, в «О’Доннелсе» с вас не возьмут денег ни за этот обед, ни за любой другой. — Он помолчал и добавил: — Знаете, капитан, я сомневаюсь, есть ли в Солнечной системе ресторан, где с вас взяли бы деньги. И будет ли такой когда–нибудь.
Дон Мазерс был ошеломлен. Только сейчас он начал понимать, как много ему дает орден Почета.
В штаб–квартире Космического командования, в третьем отделении, Дон вытянулся по стойке «смирно» перед столом Коммодора и отсалютовал.
В ответ Коммодор энергично откозырял и вновь уселся в кресло.
— Садитесь, капитан. Рад вновь видеть вас — Добавил любезно: — Где вы были?
Дон Мазерс плюхнулся в кресло, устало ответил:
— В запое. В таком, что всем запоям запой.
Коммодор рассмеялся:
— Не возводите на себя напраслину.
— Это был совершенный запой.
— Ну, — вновь засмеялся Коммодор, — не думаю, что мы можем засадить вас на гауптвахту за самовольную отлучку. В свете вашего недавнего награждения.
На это ничего нельзя было возразить.
— Кстати, — продолжал Коммодор, — я не имел возможности поздравить вас. Это был настоящий подвиг, капитан.
— Спасибо, сэр, — скромно ответил Дон, — полагаю, это было довольно глупо с моей стороны.
— Да, очень. На такой вот «глупости» и основаны героические деяния. — Коммодор вопросительно взглянул на него: — Вам, должно быть, невероятно повезло. Единственно, мы можем предположить, что его детекторы были не в порядке. Иначе у вас бы ничего не получилось.
— Да, сэр, — быстро кивнул Дон, — так все и было. А мой первый снаряд наверняка разрушил его пульт управления или что–то в этом роде.
— Он что, не дал ни одного ответного залпа?
— Несколько. Но к этому времени я был слишком близок к нему и слишком быстро двигался. Собственно говоря, я не думал, что они оправились от моего первого удара.
— Нет, думаю, что нет, — задумчиво ответил Коммодор, — такая досада, что вы совершенно сожгли его. У нас никогда не было крейденовского корабля в настолько хорошем состоянии, чтобы наши ученые могли его изучить. Это могло бы существенно изменить ход войны, особенно если бы на борту мы обнаружили знаки, указывавшие нам, откуда приходят крейдены. Целое столетие мы ведем эту войну на наших границах. Было бы лучше, если бы мы достигли их границ. Неизвестно, сколько мы еще сможем сдерживать их натиск при таких обстоятельствах.
Дон Мазерс недовольно возразил:
— Что ж, все не так плохо, как вы говорите, сэр. Мы держим их на достаточном расстоянии.
Его начальник вздохнул:
— Это происходит благодаря тому, что мы можем содержать достаточное количество патрульных судов, которые предупреждают нас, когда их корабли приближаются. Знаете ли вы, сколько топлива уходит на это?
— Ну, я знаю, что много.
— Так много, что промышленность Земли вернулась к бензину и углю. Каждая унция радиоактивного топлива идет на нужды Флота, но и в этом случае топливо все равно кончится — это лишь вопрос времени.
Дон Мазерс закусил губу.
— Я не знал, что все так плохо.
Коммодор кисло улыбнулся:
— Боюсь, я охладил ваш пыл, капитан. Расскажите, что чувствует обладатель самой высшей награды Системы?
Дон восхищенно покачал головой:
— Это чудесно, сэр! Конечно, как любой солдат, я всегда знал об ордене Почета, но… Но никто никогда не надеется получить его. — Криво усмехнувшись, он добавил: — Во всяком случае пока он жив и здоров. Но, сэр, вы понимаете, что я не смог потратить с того момента ни юниты денег?
В его голосе слышался благоговейный страх,
— Сэр, понимаете ли вы, что даже нищий не возьмет у меня денег?
Коммодор сочувственно кивнул:
— Вы должны понять, кем вы стали для людей, капитан. Ваш подвиг вдохновляет, но это не все. Вы соединяете в себе черты народного героя и Неизвестного Солдата. После получения награды вы стали символом — символом миллионов невоспетых героев и героинь, которые умерли, сражаясь за род человеческий. На ваших плечах нелегкая ноша, капитан Мазерс: ваша слава ко многому обязывает.
— Да, сэр.
Другим тоном Коммодор произнес:
— Это возвращает нас в настоящее, к вашему будущему заданию. Очевидно, вы больше не будете служить в Разведке. Большое начальство, кажется, выступает за то, чтобы вы поднимали боевой дух и…
Дон Мазерс откашлялся и прервал его:
— Сэр, я решил уйти из Космической Службы.
— Уйти! — он непонимающе уставился на Мазер–са. — Идет война, капитан!
Дон вызывающе кивнул:
— Да, сэр. И все, что вы только что сказали. Я не могу больше быть разведчиком. Я ушел бы и этим дал пищу для разговоров старым леди в клубах.
— Вряд ли, капитан.
— Нет, сэр, я думаю, что принес бы больше пользы вне армии. Я подаю в отставку и начинаю разработку рудников на Каллисто и других спутниках Юпитера.
Коммодор ничего не ответил. Губы у него побелели.
Дон Мазерс настойчиво продолжал:
— Возможно, мой престиж поможет набрать добровольцев для работы на новых шахтах. Если они увидят, как я жертвую, борюсь с трудностями…
Коммодор спокойно прервал его:
— Мистер Мазерс, я сомневаюсь, что вы когда–нибудь столкнетесь с трудностями, и не имеет значения, где вы будете жить. Как бы то ни было, удачи вам. Вы ее заслуживаете.
Выйдя из штаб–квартиры, Дон Мазерс вызвал такси и поехал в отель. Он поздравил себя с удачей. Все произошло легче, чем он ожидал. Хотя, если подумать, нет такой гадости, которую не могло бы выкинуть начальство.
Он посмеялся над собой.
Подумать только, если бы он пришел к Коммодору месяц назад и заявил бы, что собирается уйти из Космической Службы. Совершенно верно, его бы вышвырнули. Вышвырнули прямо в лапы эскадрона экспертов–психиатров.
В отеле он сбросил мундир, что доставило ему огромное удовольствие, и оделся в один из множества цивильных костюмов, которыми был набит шкаф. Ему нравилось прикидывать, сколько бы стоила эта одежда с точки зрения младшего лейтенанта или даже капитана. Да, мой мальчик, да.
Он с удовлетворением взглянул на свое отражение в гардеробном зеркале, затем повернулся к автобару и налил выдержанной метаксы. За последние несколько дней он потерял вкус к плебейской текиле. Он посмотрел бутылку старого греческого бренди на свет и был приятно удивлен тем, сколько стоит маленький стаканчик этой жидкости. К счастью, ему никогда не придется узнать это. Дон выпил и, насвистывая, спустился на личном лифте в гараж, на второй уровень цокольного этажа отеля. Он выбрал лимузин и набрал код здания Межпланетных Линий.
Донал поставил машину на обочину перед главным входом, проигнорировав все правила дорожного движения, и вошел в здание, тихонько посвистывая. Все складывалось удачно. Он улыбнулся, увидев небольшую толпу, собравшуюся снаружи, ему аплодировали. Он улыбнулся и помахал им.
К нему подбежала секретарша, и Дон сказал, что хотел бы увидеть мистера Демминга или мистера Рос–тоффа А потом, когда она предложила проводить его, он заметил, что она похожа на фею, и спросил:
— Что вы делаете сегодня вечером, мисс?
Ее лицо побледнело.
— О, ничего, сэр, — ответила она слабым голосом.
Он улыбнулся ей.
— Может быть, я заеду за тобой, если не буду слишком занят.
Дон никогда не видел, чтобы кто–нибудь был так ошеломлен. Девушка пробормотала:
— Меня зовут Тони. Тони Фицджеральд. Вы можете позвонить сюда и вызвать меня. В любое время.
— Может быть, я так и сделаю, — улыбнулся Донал, — а сейчас давай повидаем старину Демминга.
Это ошеломило ее еще больше. Мало того, что ее пригласил на свидание величайший герой Системы, впервые в жизни она услышала, как межпланетного магната назвали «стариной Деммингом». Тони выдохнула:
— О, вам прямо, капитан Мазерс.
Дон возразил:
— Боюсь, уже мистер Мазерс. У меня новые обязанности.
Она взглянула на него:
— Для меня, сэр, вы всегда будете капитаном Мазерсом. — И некстати добавила: — Двое моих братьев пропали на «Минерве» во время боев в районе Плутона в прошлом году. — Она глубоко вздохнула, что лишь подчеркнуло ее фигурку. — Я шесть раз обращалась в Космическую Службу, но они не берут меня.
Они ехали в лифте. Дон сочувственно сказал:
— Это ужасно, Тони. Но Космическая Служба — это вовсе не так романтично, как ты думаешь.
— Да, сэр, — проникновенно ответила Тони Фицджеральд. — Вы должны знать, сэр.
Дон был несколько раздосадован. Больше он ничего не сказал до самого момента, когда они доехали до верхних этажей гигантского офиса. Он поблагодарил ее, и она передала его другому секретарю. К тому времени, когда он подошел к двери кабинета Макса Ростоффа, Дон несколько воспрянул духом.
Макс Ростофф взглянул на него из–за стола. Как всегда его взгляд был по–волчьи агрессивен. Он равнодушно произнес:
— О, капитан, как приятно вновь увидеть вас. Проходите. Тони, вы можете идти.
Тони подарила межпланетному герою еще один долгий взгляд, потом повернулась и вышла.
Как только дверь за нею закрылась, Макс Ростофф прорычал:
— Где ты был, ты, пьяница?
Если бы у Ростоффа неожиданно вырос рог, как у единорога, это не поразило бы Дона сильнее, чем его слова.
— Мы ждали тебя неделю, — фыркнул Ростофф. — Из одного бара в другой, наши люди не могли тебя догнать. Проклятье! Ты что, не понимаешь, мы должны улетать? У нас накопилась дюжина документов, которые ты должен подписать. Мы должны сделать дела побыстрее, пока кто–нибудь не опередил нас.
У Дона вырвалось:
— Вы не можете так со мной разговаривать.
Поворот и пристальный взгляд. Макс Ростофф проговорил негромко и угрожающе:
— Не могу? Почему это я не могу?
Дон свирепо поглядел на него.
Макс Ростофф повторил негромко и угрожающе:
— Давай разберемся, Мазерс. Для всех, кроме Дем–минга и меня, ты можешь быть величайшим героем Солнечной системы. Но ты знаешь, кто ты для нас?
Дон почувствовал, что кипит от возмущения.
— Для нас, — жестко сказал Ростофф, — ты просто тупица, не имеющий понятия о делах. — И угрожающе добавил: — И не делай ошибок, Мазерс. У тебя будут все блага столько времени, сколько ты будешь нам нужен.
Голос позади них произнес:
— Позволь мне добавить к этому: точка, конец абзаца.
Это сказал Лоуренс Демминг, вышедший из внутреннего кабинета.
Он сказал, и даже его голос казался жирным:
— А сейчас, когда все определилось, я позову юристов, и пока они будут здесь, мы будем вести себя, как три равных партнера. Мы и будем ими — на бумаге.
— Подождите минутку, — пробормотал Дон, — вам не кажется, что вы передергиваете? Мы договорились, что поделим все на три части.
Демминг кивнул так, что щеки у него затряслись:
— Все правильно. И твоя часть Добычи — орден Почета. Он и сомнительная честь — все будет записано на твое имя. У тебя будет орден, а у нас будет все остальное.
И громко прорычал:
— Ты ведь не думаешь, что тебе не повезло?
Макс Ростофф прибавил:
— Давайте закончим с этим и пригласим законников. У нас достаточно бумаг, чтобы быть занятыми до конца недели. — Он вновь уселся за стол и поглядел на Дона. — Потом мы втроем улетим на Каллисто, займемся там делами. Капелька удачи, и через шесть месяцев каждая унция уранита в системе будет у нас под контролем.
На космодроме Каллисто их корабль встречала толпа. По земным масштабам весьма скромная, но там была представлена весьма значительная часть маленького населения луны Юпитера.
По пути сюда с Доном Мазерсом работал целый штаб лучших составителей речей и два профессиональных актера высокого уровня. На космодроме Дон произнес короткую предварительную речь, а затем была еще одна, очень важная, ее транслировали на всю Систему из его номера в отеле. Его очень хорошо натаскали и не давали прикладываться к бутылке, он сделал лишь несколько глотков перед началом.
— У нас в руках проект по использованию недавно открытых залежей уранита на спутниках Юпитера.
Он выдержал паузу и затем продолжил:
— Это работа, которая не может быть сделана небрежно или случайно. Ядерное топливо для Системы — дело первостепенной важности.
Коротко говоря, друзья, мы должны объединить усилия, чтобы сделать эту работу быстро и эффективно. Мои коллеги и я организовали корпорацию, чтобы поправить существующее положение дел. Мы призываем всех покупать наши акции и тем внести свой вклад в общее дело. Я не хочу говорить о выгоде, друзья, потому что в нынешнем критическом положении мы презираем ее. Однако, как я уже сказал, я приглашаю вас стать нашими акционерами.
Некоторые прииски сейчас находятся в руках частных лиц или маленьких корпораций. Необходимо, чтобы они передали их нашей единой корпорации по соображениям эффективности. Наши эксперты оценят участки и выплатят хозяевам компенсацию.
Дон Мазерс вновь сделал паузу, чтобы лучше выделить свою мысль.
— Сейчас не время увиливать. Все мы должны сплотиться. Если кто–то поставит личный интерес над нуждами Системы, власти должны будут применить против него определенные меры.
Нам нужны тысячи, десятки тысяч обученных рабочих для работы на рудниках и заводах. Раньше квалифицированная работа оплачивалась здесь вдвое или даже втрое выше по сравнению с Землей. Я могу лишь повторить, что сейчас не время для личного обогащения и выгоды. Корпорация открыто заявляет, что будет платить столько, сколько в среднем платят на Земле. Мы не оскорбим наших рабочих, «заставляя» их быть патриотами из–за денег.
И так далее, в том же духе.
Восприняли эту речь очень хорошо. Даже с энтузиазмом.
На третий день на совещании в офисе Дон дождался удобного момента и заявил:
— Послушайте, где–то здесь, на Каллисто, живет молодая женщина по имени Диана Фуллер. Я хочу, чтобы она была моей секретаршей.
Демминг оторвался от бумаг.
— Скажи ему, — прохрюкал он Ростоффу и вновь углубился в чтение.
Макс Ростофф поудобнее расположился в кресле.
— Скотти, Роджер, — приказал он двум телохранителям, — идите и распорядитесь, чтобы привели этого чертового изыскателя.
Когда они вышли, он повернулся к Дону:
— Тебе не нужен кабинет. Тебе нужно лишь вернуться к своим бутылкам. Не беспокойся так сильно, оттого что не можешь подписывать бумаги в любое время, когда нам нужна твоя подпись.
Дон Мазерс сердито вспыхнул:
— Слушайте, не раздражайте меня вы, оба. Я вам нужен. Очень. Фактически, я вижу, корпорация нуждается во мне больше, чем в вас. — Он насмешливо взглянул на Демминга: — Собственно, идея была такова, что вы вкладываете деньги. Какие деньги? Пятьдесят один процент акций записан на мое имя, а все необходимые кредиты мы получаем за счет продажи акций. — Он повернулся к Ростоффу. — Предполагалось, что вы обеспечите нас мозгами. Какими мозгами? Мы наняли лучших горных инженеров, лучших техников, лучших администраторов. Вы совершенно не нужны.
Демминг весело прохрюкал в ответ на эту коротенькую речь, но не соизволил оторваться от чтения.
Лищо у Ростоффа вытянулось, стало злобным, как у волка. Он усмехнулся:
— Слушай, алкоголик, ты — наше единственное уязвимое место. Для Демминга и меня на свете нет такой вещи, с которой мы должны считаться. По этой причине ты не должен жаловаться. Ты получил все, что хотел. У тебя лучший номер в лучшем отеле на Каллисто. Ты ешь лучшую пищу Солнечной системы. И, что самое главное для пьяницы, ты пьешь лучшее спиртное и столько, сколько пожелаешь. Более того, никто никогда не узнает правды о тебе, если только Демминг или я не побеспокоимся. Так и будешь жить жизнью величайшего героя Системы.
Теперь Дон Мазерс презрительно усмехнулся:
— Что вы имеете в виду, когда говорите, что я — ваше единственное уязвимое звено? Против меня ничего нет, мистер Ростофф, и вы это знаете. Кто вам поверит, если вы что–нибудь скажете? Я сжег крейсер дотла, невозможно найти на нем следов предыдущего боя и нельзя доказать, что он был уничтожен до того, как я с ним столкнулся.
Демминг вновь весело фыркнул.
Макс Ростофф издевательски рассмеялся:
— Не будь ослом, Мазерс. Когда мы натолкнулись на этот корабль, мы его сфотографировали. Мы можем не только доказать, что не ты победил его, мы покажем, что крейсер был в отличном состоянии, пока ты не сжег его. Воображаю, как хотелось бы нашим техникам увидеть внутренности крейденовского корабля.
Демминг довольно засмеялся:
— Интересно, какой приговор вынесет военный трибунал герою, который оказался диверсантом?
Он встретился с ней, после того как пробыл на Кал–листо почти восемь месяцев. Он не помнил, при каких обстоятельствах это произошло. Дон был очень пьян и очень удивлен; туман рассеялся, она сидела за столом напротив него.
Он покачал головой и осмотрел комнату. Они находились в каком–то ночном клубе. Непонятно, в каком именно.
Дон Мазерс облизнул губы, нахмурился, почувствовав неприятный привкус.
Произнес невнятно:
— Привет, Ди.
Диана Фуллер ответила:
— Привет, Дон.
— Я, должно быть, отключился. Наверное, напился слишком сильно.
Она рассмеялась:
— Ты имеешь в виду, что не помнишь, о чем говорил мне в течение последних двух часов?
Он пристально посмотрел на нее:
— И что я рассказал тебе за эти два часа?
— Ты рассказал о своем детстве, Дон. О рыбалке и первой винтовке. И как ты убил белку и чувствовал себя таким виноватым.
— О, — вздохнул Дон и провел рукой по губам.
Позади него стояло ведерко с шампанским, но бутылка была пуста. Он поискал глазами официанта. Диана мягко спросила:
— Думаешь, тебе надо выпить еще, Дон? Он взглянул на нее. Она была такая же красивая. Нет, неправда. Она была хорошенькая, но не красивая. Просто чертовски хорошенькая девочка, но не из тех, чьи чары неотразимы.
— Слушай, — произнес Дон, — я не помню. Мы что, поженились?
Она звонко рассмеялась:
— Поженились? Да я встретила тебя два или три часа назад. — Она поколебалась, потом продолжила: — Я думала, ты нарочно избегаешь меня. Каллисто ведь очень маленькая.
Дон Мазерс медленно ответил:
— Ну что ж, если мы не женаты, позволь мне самому решить, хочу я еще шампанского или нет, хорошо?
Диана смутилась:
— Хорошо, Дон.
Появился метрдотель, держа в руках большую бутылку марочного вина.
— Вам здесь нравится, сэр?
— О’кей, — коротко ответил Дон. Когда тот отошел, Дон сразу же налил стакан, вдохнул запах хорошего вина.
— Я не избегал тебя, Ди. Мы просто не встречались. Насколько мне помнится, в последний раз, когда мы виделись на Земле, ты, можно сказать, отвесила мне пощечину. По–моему, ты считала, что для тебя я недостаточно храбр. — Он налил еще шампанского.
Лицо у Дианы пылало, она тихонько произнесла:
— Я не понимала тебя, Дон. Даже после твоего великолепного подвига, признаюсь, я не понимала тебя. Я сказала себе, что на твоем месте мог оказаться любой пилот Разведки, что это была просто очень редкая удача. Так случилось, что им оказался ты, ты предпринял эту смертельно опасную атаку, и она завершилась успешно. Тысяча других пилотов поступили бы совершенно так же, выбрав этот самоубийственный шанс, но не позволив крейсеру уйти.
— Да–а, — ответил Дон. Несмотря на то что он был пьян, он удивился ее словам. Он произнес грубо: — Конечно, любой сделал бы именно так. Чистая случайность. Но тогда почему ты изменила свое мнение обо мне?
— Из–за того, что ты сделал после этого, милый.
Он закрыл один глаз, чтобы лучше сфокусировать взгляд.
— С тех пор как?..
Он узнал выражение ее лица. Отблеск звездного луча. Та маленькая девушка, далеко, на Земле, секретарша в здании Межпланетных Линий, у нее был такой же взгляд. По правде говоря, за последние несколько месяцев Дон видел его у многих женщин. И все это из–за него.
Диана продолжала:
— Вместо того чтобы делать деньги на своей популярности, ты посвятил себя делу, которое важнее, чем разрушение вражеских кораблей.
Дон вглядывался в ее лицо. Его левая бровь начала подергиваться от нервного тика. Наконец он снова дотянулся до бутылки и налил себе. Он спросил:
— Ты вправду поверила в эту героическую чепуху?
Она ничего не ответила, ее глаза по–прежнему восхищенно сияли.
Он вновь сказал кислым голосом:
— Слушай, предположим, я попрошу тебя сегодня ночью пойти ко мне домой.
— Да, — нежно ответила она.
— И захватить с собой маленький чемоданчик, — грубо продолжал он.
Диана посмотрела ему прямо в глаза.
— Зачем ты мучаешь себя, свое внутреннее Я, Дон? Конечно, я пришла бы, стоит лишь тебе захотеть.
— А потом, — упрямо твердил он, — представь, что утром я вышвырну тебя.
Диана вздрогнула, в глазах у нее блестели слезы.
— Ты забыл, — прошептала она, — ты награжден Галактическим орденом Почета, и ты не можешь сделать ничего дурного.
— О, Боже, — пробормотал Дон. Он вновь наполнил стакан и обратился к ближайшему официанту.
— Да, сэр?
— Слушайте, через пять минут я отключусь, проследите, чтобы я добрался до отеля. И отправьте домой эту юную леди. И пошлите мой счет в отель.
Официант вежливо поклонился:
— Хозяин сказал, что капитан Мазерс никогда не увидит счета.
Диана воскликнула:
— Дон!
Он даже не взглянул на нее. Поднес стакан к губам, и вскоре туман вновь окутал его.
Когда он очнулся вновь, то почувствовал во рту непривычный вкус черного кофе. Дон тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Кажется, он сидел в каком–то дешевом ресторанчике. Напротив него сидел розовощекий младший лейтенант — Дон бегло глянул на нашивки на воротнике — да, младший лейтенант Космической Службы. Разведчик.
Мазерс, запинаясь, спросил:
— Что… происходит?
Пилот ответил, словно извиняясь:
— Младший лейтенант Пьерпонт, сэр. Мне показалось, что вам плохо, я решил вмешаться.
— Так это вы сделали, да?
— Ну да, сэр. Вы почти свалились в канаву, сэр. Но, несмотря на это, я узнал вас, сэр.
— О, — в желудке у Дона заурчало.
Лейтенант спросил:
— Хотите выпить еще кофе, сэр? Или суп, или сандвич?
Дон застонал:
— Нет, нет, спасибо. Боюсь, мой желудок не выдержит.
— Отбросьте предрассудки, сэр.
— Постараюсь. Сколько сейчас времени? Хотя это не важно. Какое сегодня число?
Пьерпонт ответил.
Трудно было поверить в это. Последнее, что он помнил, была его встреча с Ди. В каком–то ночном клубе. Он удивился, как давно это было.
Дон порылся в карманах в поисках сигареты, но ничего не нашел. Впрочем, курить ему не хотелось.
Он поинтересовался у лейтенанта:
— Как идут дела в Одиночной Разведке?
Пьерпонт улыбнулся:
— Рады, что ушли оттуда, сэр?
— Естественно.
Пьерпонт посмотрел на него со странным выражением лица:
— Я не обвиняю вас, сэр. Но сейчас там не так плохо, как раньше, в дни вашей службы.
Дон фыркнул:
— А что изменилось? Две недели в месяц совсем один в корабле. Потом три недели отпуска, чтобы напиться вдоволь, и вновь космическая тюрьма.
Пилот протестующе прервал его:
— Так было. — Он крутил в руках кофейную ложечку. — И так должно быть, конечно. Но сейчас все по–другому. Я патрулирую раз в пять недель в течение одной недели, а потом четыре недели отдыхаю.
Мазерс слушал его невнимательно, но внезапно встрепенулся:
— Что ты имеешь в виду?
Пьерпонт ответил:
— Понимаете, сэр, я хочу сказать, что это не ахти какой секрет, топлива осталось так мало, что его не хватает даже для патрулирования.
Внутри у Дона Мазерса все похолодело.
— Слушайте, лейтенант, я еще не протрезвел, повторите еще раз, лейтенант.
Тот вновь объяснил.
Дон провел по губам тыльной стороной ладони и попытался сосредоточиться. Наконец он произнес:
— Слушай, лейтенант. Дай мне еще чашечку кофе и, может быть, сандвич. И не поможешь ли ты мне вернуться в отель?
На четвертый день руки у него перестали дрожать. Он хорошенько позавтракал, тщательно оделся, взял лимузин и поехал в офис «Мазерс, Демминг и Ростофф корпорейшн».
У входа в святую святых стоял Скотти.
— Босс искал вас, мистер Мазерс, но на сегодня у вас не назначена встреча, не так ли? Он и мистер Ростофф на важном совещании, мне велено никого не пускать.
— Ко мне это не относится, Скотти, — прервал его Мазерс, — отойди с дороги.
Видно было, что Скотти предпочел бы уйти, но тем не менее он не уходил.
— Он сказал, что это относится ко всем, мистер Мазерс.
Дон врезал охраннику прямо под дых, вложив в удар весь свой вес. Скотти согнулся, глаза у него вылезли из орбит. Мазерс сложил обе руки в один кулак и залепил ему зверский апперкот. Скотти покачнулся и грохнулся на пол.
Дон подождал еще немного, но тот даже не пошевелился. Он оказался не таким стойким, как можно было подумать.
Дон Мазерс опустился на одно колено и выудил из–под левой руки охранника короткоствольный пистолет. Спрятал его под пиджак, за пояс, потом встал, открыл дверь и вошел в псевдозакрытый офис.
Демминг и Ростофф оторвались от своих бумаг, оба нахмурились.
Ростофф открыл рот, чтобы что–то сказать, но Дон прервал его:
— Заткнись!
Ростофф прищурился. Демминг откинулся в своем вращающемся кресле.
— Ты протрезвел для разнообразия, — голос его звучал почти обвиняюще.
Дон Мазерс положил руки на спинку стула. Он холодно ответил:
— Наступает момент, когда преображается даже тишайший червь. Я кое–что проверил.
Демминг весело фыркнул. Дон продолжал:
— Топливо для Космических Патрулей урезано до опасного уровня.
Ростофф усмехнулся:
— Думаешь, нас это интересует? Это проблема военных и правительства.
— О, нет это нас интересует, — прорычал Дон, — сейчас Мазерс, Демминг и Ростофф контролируют, вероятно, три четверти радиоактивного топлива Системы.
Демминг удовлетворенно возразил:
— Скорее, четыре пятых.
— Почему, — резко спросил Дон Мазерс, — почему мы делаем то, что мы делаем?
Оба босса нахмурились, но в выражении их лиц было что–то еще.
Они считали вопрос неуместным.
Демминг закрыл поросячьи глазки и хрюкнул:
— Скажи ему.
Ростофф начал:
— Слушай, Мазерс, не будь дураком. Помнишь, во время нашей первой встречи мы сказали, что используем твое имя для корпорации, потому что нам нужен человек, который стоит выше закона? Что лабиринт смехотворно запутанных законов столетиями мешает бизнесу?
— Я помню, — жестко ответил Дон.
— Все именно так и происходит. Правительство сегодня настолько связано, что даже в чрезвычайных обстоятельствах не может влиять на ход дела. Можно сказать, что законы уравновешивают друг друга. Вся наша Система основана на этом. Сейчас правительство у нас там, где нам и нужно. Свободное предпринимательство, Мазерс, вершина его. Ты слышал когда–нибудь о Джиме Фиске, о попытке скупить золото в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, так называемое дело Черной Пятницы? Что ж, Джим Фиск по сравнению с нами — мелкий мошенник.
— Но какое отношение это имеет к Флоту… — Дон Мазерс замолчал от внезапно постигшей его догадки. — Вы не выбрасываете на рынок радиоактивное топливо, вынуждая правительство поднимать цены до такого уровня, которого оно не может себе позволить.
Демминг открыл глаза и произнес жирным голосом:
— Утроив цену, Мазерс, мы прикарманим половину богатства Системы.
Дон закричал:
— Но человечество ведет войну!
Ростофф презрительно усмехнулся:
— Ты что–то поздно вспомнил о благородстве, Мазерс. Бизнес есть бизнес.
Дон Мазерс покачал головой:
— Мы немедленно начнем продавать топливо по его настоящей цене. Я мог бы напомнить вам, джентльмены, что хотя формально все мы — равные партнеры, в действительности все записано на мое имя. Вы думали, что я у вас под ногтем и так надежно, что вы в безопасности, и, возможно, вы не доверяли друг другу. Теперь я вступаю в игру.
С удивительной для такого толстяка быстротой рука Лоуренса Демминга скользнула в ящик стола и появилась оттуда с такой точно пушкой, какая была заткнута за пояс Дона.
Дон Мазерс улыбнулся, распахнул пиджак и показал свое оружие. Но он не стал его вытаскивать и мягко сказал:
— Убей меня, Демминг, и ты убьешь самого известного человека Солнечной системы. Тебе не избежать газовой камеры, и твои деньги тут не помогут. С другой стороны, если я тебя застрелю…
Он вытащил из кармана маленький, необычайно обычный кусочек металла на орденской ленточке. Положил его на ладонь. Лицо толстяка побелело, пальцы его разжались, и пистолет свалился на стол.
— Слушай, Дон, — начал он, — мы недооценили тебя. Мы изменим свою политику и поделим, честно поделим все на три части.
Дон рассмеялся:
— Хотите подкупить меня, Демминг? Как это вы не понимаете, что я — единственный в мире человек, которому не нужны деньги, который не может их тратить. Что мои соплеменники — те, которых я так блистательно предал, — возвели меня на такую вершину славы, где деньги теряют ценность.
Ростофф схватил со стола упавший пистолет и прорычал:
— Ты блефуешь бесхарактерный пьянчуга!
Дон Мазерс ответил:
— О’кей, Ростофф. Но сначала я скажу еще две вещи. Во–первых, мне наплевать, умру я или нет. Во–вторых, ты находишься в двадцати шагах от меня, но знаешь что? Я думаю, ты отвратительный стрелок. Полагаю, у тебя не было практики. Я смогу вытащить свой пистолет и застрелить тебя раньше, чем ты прикончишь меня. — Он слегка улыбнулся: — Хочешь попробовать?
Макс Ростофф выругался, его пальцы на спусковом крючке побелели.
Дон Мазерс рванулся в сторону, вытащил пистолет. Он не думал, его тело само вспомнило долгие часы тренировок по рукопашному бою, по дзюдо. Действовал он с холодной уверенностью.
На космодроме Дон взял такси до Президентского дворца. Это было, конечно, такси–автомат, и около дворца обнаружилось, что у него нет денег. Он устало хмыкнул. Первый раз за этот год нужно было платить за что–то.
Четыре человека стояли на карауле перед входом. Дон спросил:
— Не мог бы кто–нибудь дать мне денег, а то у меня ничего нет.
Сержант улыбнулся, подошел к машине и сделал все, что надо.
Дон Мазерс со вздохом сказал:
— Не знаю, что вам делать со мной. У меня нет приглашения, но я хочу видеть президента.
— Мы передадим вас одному из секретарей, — ответил сержант, — дальше входа мы идти не можем. Не разрешите ли взять у вас автограф, сэр? У меня есть ребенок…
Все оказалось проще, чем он думал. Через полчаса Дон сидел в том же кабинете, где он получал награду. Это было меньше года назад.
Он коротко рассказал всю историю, не делая попыток обелить себя. Затем он встал, положил бумагу перед президентом, потом вновь сел.
— Я передаю всю корпорацию правительству.
Президент ответил:
— Подождите минутку. Мы выступаем против государственной собственности в промышленности.
— Я знаю. Когда государство контролирует индустрию, возникает вопрос, кто контролирует государство. Однако я не хочу спорить с вами на темы политической экономии. Вы не дали мне закончить. Я хотел сказать, что возвращаю ее государству. Чтобы разобраться в положении дел, составить опись имеющегося радиоактивного топлива. Надо вернуть старателям и маленьким компаниям их владения, которые забрала наша суперфирма. Поднять шахтерам и другим рабочим заработную плату, которую урезали по соображениям «патриотизма». — И коротко подытожил: — Беспорядка очень много.
— Да, — ответил президент. — Вы говорите, Макс Ростофф мертв?
— Да, это так. А Демминг сошел с ума. Думаю, он всегда был очень неуравновешенным, а перспектива потерять столько денег, самую большую удачу своей жизни, решила исход дела.
— А что касается вас, Донал Мазерс?
Дон глубоко вздохнул:
— Честно говоря, я хотел бы вернуться в Космическую Службу. Вернуться туда, где я был, пока все это не началось. Я думаю, после военного трибунала не будет…
Президент мягко прервал его:
— Вы, кажется, забыли, капитан Мазерс. Вы награждены Галактическим орденом Почета, и вы не можете сделать ничего дурного.
Дон Мазерс уставился на него.
Президент улыбался ему, хотя улыбка была немного холодной.
— С этической точки зрения вряд ли будет полезно обнаружить, что высший символ героизма оказался фальшивкой, капитан. Никакого суда не будет, и награда останется у вас.
— Но я не хочу!
— Боюсь, этот крест вы должны будете нести до конца своей жизни, капитан Мазерс. И я думаю, что это будет тяжелый крест.
Он смотрел в дальний угол комнаты невидящим взглядом. Потом произнес после долгой паузы:
— Однако я совсем не уверен, что вы не заслуживаете вашей награды.

Рассказы 

Внутренний враг (перевод К. Кузнецов) 

Франклин Монро пребывал в состоянии эйфории.
Во всех отношениях это был превосходный день. Он не мог быть лучше: солнечный свет, тепло, по–особому чистый воздух. Плодотворный день.
Кроме того, он сбежал из–под охраны и собирался в город или, по меньшей мере, побродить по окрестностям.
Он двигался вперед, наслаждаясь окружающим. Каждым клочком земли, разноцветьем камушков на краю тропинки, сумасшедшим гомоном птиц, деревом, утопающим в листве.
О, это был прелестный день, когда стоили убегать из–под чьей–то охраны. Но все это отошло на второй план. Франклин Монро свернул под деревья. Второпях он не заметил отсутствия пистолета, выпавшего из–за пояса на тропинку.
Чужой космический корабль–разведчик не опустился ни на лужайку перед Белым домом, ни на Красную площадь. Не опустился он и в пучины моря, чтобы сбить с толку дельфинов, и не приземлился в Австралии, дабы смутить тамошних кенгуру. У пришельца и в мыслях не было приблизиться к первому попавшемуся представителю высшей формы жизни и сказать: «Отведи меня к своему правителю». У его создателей понятие «правитель» отсутствовало.
Он выбрал достаточно пустынный район и приземлился незамеченным.
Это был одноместный разведчик. Весьма впечатляющий образец высокоразвитой техники, а его пилот удивительно походил на земные формы жизни. Возможно, рассуждая логически, причина этого была в его задании, которое заключалось в поисках и кратком предварительном исследовании планет, подходящих для торговли с его народом. Он дышал воздухом, пил воду, усваивал углеводы и протеины и вполне сносно чувствовал себя при земных температурах и гравитации.
А посему он потихоньку ликовал.
Но только потихоньку, ибо за неизмеримый срок исследований он и его коллеги обнаружили, что помимо кислорода для дыхания, воды для питья, сносных гравитации и температур существенно и кое–что еще — например, гремучие змеи.
Как бы там ни было, здесь важно то, что он поразительно походил на те земные высшие формы жизни, что знакомы нам. Хотя, вопреки мечтам романтиков, весьма маловероятно, что где–то еще во Вселенной эволюция в конечном итоге воспроизведет позвоночных. Конечно же, позвоночные уникальны.
Возьмите, к примеру, способ, которым мы дышим. Воздух проходит через рот или нос и должен использовать часть пищевого тракта, что не всегда удобно. Улитка, чьи дыхательный и пищевой каналы разделены, устроена лучше. То же самое и с кузнечиком, который дышит через проходы, расположенные рядом с органами, которым необходим воздух. Но это не единственное, что умеет делать наш рот. У большинства позвоночных ко всему прочему это самое грозное оружие, а порой искуснейший инструмент для самых разных целей. Рот обладает своеобразной способностью издавать звуки, вдобавок мы используем его для выражения своих чувств — с помощью гримас, улыбок, сердитых складок и прочая и прочая. Да, уже сам по себе рот уникален. Орган, соединяющий в себе способности гримасничать, жевать, пробовать на вкус, лизать, сражаться, свистеть, браниться, бормотать слова любви и помогать продевать нитку в иголку.
Ожидать чего–то подобного от чуждых форм жизни было бы действительно слишком! Благосклонный читатель, даже в самых смелых мечтах о далеких планетах оставь надежду когда–либо поцеловать чужие губы.
Тем не менее, пришелец удивительно походил на известную нам форму жизни. Так походил, что не успел он выйти из корабля, включив в нем всю необходимую при первой посадке на незнакомую планету автоматику, как произошла трагедия: он наступил на гремучую змею.
Яд гремучей змеи — отравляющее вещество для уроженцев Земли. Для нашего пришельца с его биохимией он оказался ядом стол же моментальным и смертельным, каким для нас был бы бутулин. Ему хватило бы и одной миллиардной грамма — он получил инъекцию в пять грамм. Мгновенный паралич, за которым последовала столь быстрая смерть, что, прежде чем наступил конец, он вряд ли даже успел ощутить укол ядовитых зубов. С собой он нес целый набор защитных средств от сотни видов потенциальных угроз, но воспользоваться хотя бы одним из них просто не было времени.
Семья голодных койотов прикончила его останки и сама умерла по прошествии часа. В то время как для нас, землян, практически все найденные на планете организмы — животные, растения, микробы — по крайней мере после соответствующей обработки вполне съедобны, этого нельзя ожидать от внеземных форм. Питаться друг другом мы бы не смогли.
Вообще говоря, видеть космические корабли Франклину Монро уже приходилось — по телевизору.
Однако этот не был ни старообразным, со стабилизаторами у основания, не был он похож и на тарелку.
Он был сферической формы, а сплав, из которого была сделана оболочка, мерцал как перламутр. Вовсе не предполагалось, что корабль должен быть красивым — у пришельцев отсутствовал такой орган чувств, как зрение, — но для человеческого глаза он был более чем прекрасен.
Сначала Франклин Монро никак не мог на него налюбоваться.
Корабль был полностью автоматическим и соответственно оснащен сканнерами эмоционального настроя.
Франклин Монро приблизился, его настроение — попрежнему приподнятое; он был счастлив, дружелюбен и, конечно же, полон исследовательского любопытства.
По сути дела оказалось, что для сканнеров корабля его эмоциональный настрой полностью подходил под образец разведчика–исследователя.
Люк у вершины трапа остался открытым.
Франклин Монро вошел внутрь.
Корабль был построен как будто специально для него. Сиденья и другая, если можно так сказать, «мебель», хотя и предназначались для чужой жизни, вполне соответствовали его размерам.
Волшебство следовало за волшебством.
Он потрогал на ощупь тут, потрогал там; тут и там потыкал кнопки на панели управления. Даже для непосвященного земного ума было ясно, что это центр управления маленького корабля.
И хотя корабль был осведомлен, что нельзя допускать к управлению разум без логики и знаний, он не видел причин к тому, чтобы заблокировать различные сенсоры.
Поэтому Франклин Монро неожиданно почувствовал, как его разум воспарил на тысячу футов вверх и наблюдает оттуда за Землей. Не то чтобы он видел, а именно отчетливо наблюдал. За все свои годы такого он еще не испытывал.
Он смутно понимал, что все это имеет какое–то отношение к тумблерам, кнопкам и выключателям на панели управления, которыми он поиграл. Он осознал, что все еще находится перед ней. На самом деле он видел ее перед собой.
Но в то же время он находился еще и в тысяче футов над ней.
Он не видел, не слышал и скорее всего не ощущал и не чувствовал, а наблюдал за тем, что расстилалось под ним внизу.
И тут в верхней части тропинки, по которой он сам прошел меньше пятнадцати минут назад, Франклин Монро различил свою охрану, спешившую в его сторону.
Его охватила паника.
Одри Монро — очень встревоженная — знала, что он должен пойти дорогой. Помимо того факта, что это было обычное направление, в котором он исчезал из поля ее зрения, пойди он вниз с холма или к озеру, она бы заметила его из окон домика.
Вот чертенок! Маленький, не заслуживающий никакого доверия чертенок!
Она расслабилась, когда нашла на тропинке игрушечное ный пластмассовый пистолет. Теперь она по крайней мере знала, что он здесь проходил.
Интересно, как далеко он забрался на этот раз?
Он был не на глазах не более пятнадцати минут. Она поставила в духовку жаркое и собралась выйти, чтобы проверить, чем он занимается. Но тут ее взгляд упал на шорты, к которым необходимо было пришить пуговицу, — дело самое большее десяти минут.
Но десять минут для пятилетнего мальчика! Боже праведный, маленький негодник может быть на полпути к канадской границе.
При более благоприятном раскладе он удобно устроился на краю тропинки и, сидя на корточках, разглядывает гусеницу или другое насекомое или мастерит из листьев импровизированные кораблики, наблюдая за одним из лесных ручейков.
Она понимала, что лучше его не звать.
Он знал, что грядет нагоняй, и первой его реакцией, возможно, будет спрятаться. А с молодым Монро это вело к осложнениям. Чем дольше он от нее прятался, тем больше боялся, и так до тех пор, пока малыш не доходил до состояния ужаса. Однажды они с Лью после пяти часов поисков и призывов нашли его в погребе, застывшим в молчании от ужаса. На самом деле причин, почему бы ему и не поиграть в погребе, не было — просто, услышав их тревожные крики, он ударился в панику.
Чертенок спутал все планы. Ей нужно было приглядывать за жарким. К вечеру собирался приехать Лью.
Она обещала себе удивить мужа. Сегодня — никаких холодных ужинов, ничего такого быстрозамороженного или даже консервов. Сегодня он должен был обнаружить, что современная женщина не совсем уж безнадежна.
Она быстро шла вверх.
И сразу же сообразила, что это такое.
Вопрос вообще не возникал. Эта штука была не с Земли. Очевидно, что это — какое–то средство передвижения. За последние двадцать лет в печати было предостаточно сообщений о летающих тарелках и неопознанных летающих объектах, так что любое умеющее читать разумное существо реагировало бы точно так же, как это сделала Одри Монро.
Штука лежала наискосок от узкой грязной тропинки, ведущей от летнего домика Монро вверх к лесу. Там была небольшая поляна, достаточно широкая, чтобы приземлиться, и достаточно маленькая, чтобы пролетающий вверху самолет мог засечь ее, только находясь почти строго над ней самой.
Она лежала наискосок от той дороги, по которой шел Франки, — единственной дороги, по которой Франки мог идти.
Там были трап и открытый люк у его вершины.
Пронзительно закричав от страха, она ринулась вперед — самка животного, спасающая своего первенца. Страх был не за себя. О себе она вообще не думала. Движущий ею инстинкт пришел из глубины тысячелетий. Она была кроманьонкой, бросающейся на саблезубого тигра, чтобы защитить своего ребенка.
Космический разведчик обладал гораздо большим защитным и наступательным потенциалом, чем все когдалибо жившие тигры — саблезубые и прочие, — вместе взятые. Однако создавшая его цивилизация была мудрой.
Мотивация его действий была двойной. Новое приближающееся существо излучало панику, страх и ненависть к неизвестной опасности. А симпатичная разумная жизнь, которую он уже принял в свое чрево, излучала страх наказания физической болью, причиняемой существом снаружи, ибо Франки Монро знал абсолютно точно, что нарушил одно из многочисленных табу, о существовании которых даже и не подозревал. Его жизнь была серией открытий новых табу. Казалось почти невероятным, как много табу, о существовании которых пятилетний мальчик и не догадывается до тех пор, пока не нарушит очередное из них.
Теперь он слышал голос кричащей матери. Он нарушил какое–то ужасно важное табу. То, что его отшлепают, было более чем очевидно.
Цивилизация, которая создала псевдоразумный корабль, была достаточно зрелой. Деятельность его компьютеров была строго ограничена заложенными в их память командами. Он не мог быть агрессивным, но должен был сделать все необходимое, чтобы защитить себя и, прежде всего, своих живых разумных пассажиров на чисто оборонительном уровне. Пассивная оборона до тех пор, пока не появится острая внешняя угроза. Только тогда разрешались самые минимальные ответные действия.
Как Одри ни спешила, корабль ее опередил.
Трап исчез в его недрах. Люк моментально закрылся. Появилась паутина защитного силового поля, и Одри Монро врезалась в него, ударившись о невидимое.
Она отлетела назад и упала на землю, ошеломленная, с разбитым носом и синяком под глазом. На мгновение сознание покинуло ее.
Там, где не получилось у разума, сработал инстинкт.
Она заставила себя подняться и попыталась пробраться вперед. Но снова наткнулась на непроницаемое невидимое нечто.
Как долго она там стояла, царапалась и колотилась, всхлипывая от обиды, Одри не знала.
Когда она пришла в себя, то вновь сидела на земле, физически опустошенная, и лишь ее безутешное сознание по–прежнему ненавидело эту чужеродность, которая захватила ее отпрыска.
Одри Монро не была легкомысленной. Она была движима сильнейшим из существующих для женщины побуждением. Она заставила себя относительно успокоиться.
Нужно подумать. Она должна подумать. Это она понимала.
Ей пришла в голову глупая мысль: «Человек разумное животное. Ладно, Одри Монро, пан или пропал».
Она глубоко вздохнула, борясь с физической усталостью. Глупо было тратить силы, колотясь об… обо что она там колотилась?
Одри снова встала на ноги и сделала шаг вперед. Еще шаг и еще и вот она уже осторожно прикоснулась к этому «чему–то». Единственное, что пришло ей на ум, — стекло. Стекло, прозрачное до невероятия, но ощущение то же самое — просто слегка прохладная твердая поверхность.
Она быстро наклонилась, подобрала камень размером с бейсбольный мяч и стала им колотить — абсолютно безрезультатно. Силовое поле выдержало бы ядерный взрыв средней мощности.
Она стучала дольше, чем требовал здравый смысл, и, наконец, по прошествии времени в отчаянии уронила камень.
Отступив назад, Одри громко сказала вслух:
— Я должна подумать. Мне нужно подумать.
Она вернулась к невидимой стене и вытянула руку вверх. Ростом Одри Монро была пяти футов пяти дюймов; экран, или что это там было, уходил выше, чем она могла дотянуться. Она наклонилась к земле — он доходил до самого низа.
Все время нащупывая экран, она стала двигаться по кругу вправо. Одри полностью обошла стоящий на маленькой поляне чужой корабль.
Невидимый барьер образовал замкнутый круг. Пришлось признать, что это — купол, полностью накрывший небольшое пространство вокруг корабля подобно стеклянной крышке, которой накрывают пирог.
Она отступила, качая головой.
Неожиданно Одри закричала:
— Франклин, Франклин! Ты меня слышишь? Не бойся, Франклин! Ты меня слышишь?
Когда она его любила, она никогда не называла его Франклин. Она называла его Франклин, когда бранила за нарушение какого–нибудь табу. Он нарушил какое–то табу. Он убежал, чтобы поиграть в лесу и, ко всему прочему, забрался в это странное место. А это, очевидно, было очень серьезным табу.
Франки застыл. Ее голос доносился очень отчетливо. Но Франки Монро не смог бы ответить, даже если бы захотел. У него перехватило дух.
Одри в отчаянии закрыла глаза.
Неожиданно она повернулась и побежала к дому. Она бежала так быстро и осторожно, как только могла — только бы не споткнуться. Ей нельзя терять время на спотыкания вдоль узкой тропы.
Одри кинулась вокруг дома к гаражу. Внутри она с безысходностью огляделась. Ее взгляд упал на саперную лопатку, которую Лью купил в армейском магазине для турпоходов и хозяйственных нужд.
Подхватив ее, она направилась обратно к чужому кораблю.
Одри приблизилась к силовому полю, остановившись как раз вовремя, чтобы снова на него не налететь. Оно было такое невидимое. Она начала копать в том месте, где оно достигало земли. Копая так быстро, как только позволяли силы, она достигла глубины двух футов, прежде чем ее вновь коснулось отчаяние.
Она углубилась еще на фут. Наконец она уронила инструмент и, разрыдавшись, уселась на землю. Одри осознала, что барьер имеет форму шара и проходит как над, так и под землей. Места, где она могла бы прорваться, не было.
Она заставила себя встать и поднять многоцелевой инструмент. Используя его против щита как кирку, убедилась, что он не более эффективен, чем ее кулаки.
Глянув на них, Одри в первый раз заметила, что они все иссиня–черного цвета и глухо ноют. Она посмотрела вниз на блузку. Та была в крови.
В голову пришла глупая мысль, что Лью будет поражен ее видом. В это время лета он приезжал только на уик–энды и, конечно же, ожидал, что она встретит его в наилучшем виде.
Лью, подумала она, он не приедет еще… как долго?
Кто здесь еще есть?
Ближайшие соседи — в нескольких милях отсюда. Она может вскочить в «Рено» — их вторую машину — и…
Нет, наверно, ей нельзя терять время. Неизвестно, как долго штуковина останется на месте. Если она уедет, та может улететь вместе с Франки. Нужно придумать что–нибудь самой.
С самого начала было сумасшествием построить этот маленький домик в горах и лесах — без телефона, без соседей. Они были дураками из дураков.
Прочь от всего этого, говорили они друг другу. Вывезти Франклина на действительно чистый воздух. С младенчества научить его любить мир животных и птиц. С самого начала внушить ему любовь к природе. Научить рыбачить, охотиться, ощущать прелесть безлюдных лесов и гор вдали от смрада городов, рева машин и заводского дыма.
Телефона нет.
Воспользоваться автомобилем в поисках помощи — немыслимо.
Нужно подумать.
Лью будет не скоро.
Одрп быстро повернулась и заспешила обратно к дому. Благодарение небу, он был недалеко.
Отчаяние подтолкнуло ее к стеллажу, где Лью хранил оружие. Пистолеты — нет, конечно нет. Даже автоматический сорок пятого калибра — сувенир со времен его службы в армии — тоже не то. Она сняла шестизарядный охотничий карабин тридцатого калибра с явно не нужным в данном случае оптическим прицелом. Одри пошарила в ящике с патронами. Нужно сосредоточиться. У Лью было немного мощных патронов для более крупной дичи — медведя, лося. Должно быть, эти. Она схватила горсть и отправилась обратно.
В десяти шагах от дома ей пришла в голову другая мысль. Одри резко повернула и поспешила к гаражу. Канистра с галлоном керосина для светильника. Подняв ее, она снова развернулась.
Нет. Она забыла спички. Оставив на время ружье и керосин, она рванулась на кухню и схватила коробок хозяйственных спичек.
Обратно — за ружьем и керосином, и снова — вверх по тропе, в сторону ненавистного пришельца из космоса. Ненавистного пришельца, который захватил Франклина Монро.
Одри стояла не более чем в десяти футах от экрана и загоняла пальцем мощные патроны в магазин. Она передернула затвор и прицелилась, но не в упор. Зная изрядную убойную силу ружья с таким калибром, ей невыносимо было целиться в сторону Франки.
Она нажала на курок, и пуля, протестующе взвизгнув, срикошетила в лес. Она передергивала затвор и стреляла снова и снова, до тех пор, пока магазин не опустел.
Насколько Одри Монро могла судить, в невидимой стене не было ни малейшего намека даже на трещину.
Она уронила ружье и начала быстро собирать вокруг сучья и хворост, а затем соорудила костер у самой кромки «невидимого». Тщательно полив все керосином, Одри отступила назад и бросила спичку.
Костер причудливо вспыхнул ярким пламенем. Она добавила керосина.
Могла ли она различить малейшие признаки красноты по краям, указывающие на то, что жар действует на барьер? Да–да — могла!
Нет, не могла. Количество тепла, которое было способно поглотить силовое поле, лежало за пределами ее разума.
Горючее — как жидкое, так и дерево — иссякло, и она снова опустилась на землю. Она уставилась вниз на свои руки, ее разум был на грани того, чтобы соскользнуть в пропасть беспамятства.
Одри покачала головой от удивления. За все взрослые годы они никогда не видела свои ногти в таком состоянии — обломанные, грязные, один кровоточит. А ее часы? Изящные, до смешного изящные наручные часики, которые Лью подарил ей в годовщину их свадьбы, — всмятку.
Где Лью? Почему его здесь нет? Разве брак не священное содружество? Почему мужа нет здесь, чтобы обо всем позаботиться?
Внутри корабль досконально изучал свои банки данных. Сканнеры эмоционального настроя сообщили, что приятная разумная жизнь, которой он разрешил войти, теперь излучала не только страх, но и потребность, правда менее сильную, в пище. Что касалось страха, корабль сделал все необходимое. Он установил защиту от существа, находившегося снаружи.
Нужной пищи среди запасов корабля не оказалось. Придется ее изготовить.
Теперь сканнеры прозондировали глубже, за эмоциональным уровнем, и собрали данные.
Помимо страхов, касающихся его матери, и усталости от этого окружения, Франклин Монро начал думать о еде. Что–то заставило его думать о еде. Он сообразил, что пропустил ленч. На самом деле — теперь, когда он об этом подумал, — он был очень голоден. Он не мог думать ни о чем другом. Он не мог припомнить, чтобы когда–нибудь ему приходилось так усиленно думать о еде.
Корабль выдал пятифунтовый шоколадный торт и полгаллона клубничного мороженого.
Со своей стороны Франки Монро, широко раскрыв от удивления глаза, энергично принялся за дело — без ложки и вилки.
У компьютеров была другая проблема. Они были запрограммированы стартовать и лететь в родную систему, если разумная жизнь, которая ими управляла, не вернется в течение определенного времени. У их создателей не было никакого желания, чтобы образец их технологии попал в чужие руки, если бы исследователя–разведчика постигло несчастье.
Контрольное время, назначенное разведчиком для своего возвращения, быстро подходило к концу.
Одри Монро звала:
— Франклин! Франклин! Ты меня слышишь?
На самом деле у нее не было возможности узнать, жив ли он вообще. Но она отказывалась думать об этом.
Она не могла даже узнать, проходит ли звук через невидимый барьер. Слышен ли в корабле ее голос — всего лишь с десяти футов от закрытого люка?
Но на данный момент она не могла придумать ничего лучшего, чем звать и звать. Она звала, силясь исключить излишне резкие ноты в голосе:
— Франки, пожалуйста, ответь мне.
— Мама? — донесся тоненький дрожащий голосок. У нее было желание закричать. Но делать этого было нельзя.
Франклин Монро был в том возрасте, когда семейная драма может разразиться из–за того, что ребенок захлопнулся в ванной и от испуга и удивления перед настойчивыми указаниями родителей, как открыть щеколду, уже не способен следовать их советам.
Она звала, изо всех сил стараясь, чтобы голос был успокаивающим, несмотря даже на то, что все ее существо кричало о ненависти к этому похитителю с небес.
Она звала:
— Франки, не бойся. Все будет хорошо.
До этого момента Франки Монро не приходило в голову, что кроме трепки, которую он заслужил, нарушив запрет, нужно бояться чего–то еще.
Теперь, неожиданно, до него дошло, насколько чуждым было окружение. Всеми фибрами своей души он желал только одного — оказаться на руках своей мамы, в безопасности уютного домика, в котором они проводили летние месяцы.
Он громко заплакал.
Сенсоры корабельного компьютера распознали изменения в настроении разумной жизни, которой он позволил войти внутрь. Компьютер также определил, что изменения вызваны устройствами существа, находящегося за экраном. Оно по–прежнему излучало страх, ненависть и жажду разрушения. Оценив ситуацию, компьютер пока отказался от уничтожения особи, излучающей ненависть. Внешняя угроза еще не превысила уровень его собственной минимальной защиты.
Ранее он зафиксировал, что особь снаружи силового поля попыталась его уничтожить. Но усилия существа были столь незначительны, что не пришлось даже увеличивать мощность поля, хотя при необходимости это было вполне возможно.
В работу компьютера был привнесен еще один элемент. Если живой разумный исследователь с корабля не вернется и, следовательно, возвращаться в родную систему придется без него, то как тогда поступить с новой разумной жизнью, которой компьютер разрешил войти? Оставить ли внутри корабля?
Были проверены банки данных. Прецедента не обнаружилось. Однако симпатичная разумная жизнь находилась в опасности со стороны особи, находящейся снаружи. Нельзя было оставлять ее на милость врага. Нужно взять ее обратно в родную систему.
Одри Монро подползла на коленях как можно ближе к экрану и позвала голосом, который она все еще пыталась заставить звучать умиротворяюще:
— Франки, Франки, не надо бояться. Скажи мне. Скажи маме. Кто там с тобой внутри?
— Никого! — прорыдал он. — Прости меня!
Глубоко втянув в себя воздух, она попыталась подавить дрожь.
Успокаивая сына, она позвала:
— Франки, тогда кто там с тобой? Какое–нибудь маленькое животное или что–нибудь еще?
— Ничего здесь нет, — рыдал он. — Я хочу домой! Мама, я хочу домой!
— Кто тебя туда забрал?
— Никто, — продолжал реветь он. — Я зашел внутрь. Прости меня!
От мучительных страданий она закрыла глаза.
— Дверь закрыта! — взвизгнул он.
Она позвала:
— Франки, не бойся. Ты уверен, что с тобой никого нет?
— Никого. Я хочу домой.
Франклин Монро почувствовал, что непосредственная угроза быть отшлепанным отодвинулась. Мать и не пыталась его поймать для этого. Задача вернуться к безопасности дома и ее рук становилась все более важной.
— Мама, забери меня домой!
Это была ее проблема. Она была его охраной. Она была ere защитой. Его рыдания усилились.
Что и зафиксировал корабль.
Но внешняя угроза, вызывающая добавочный стресс, считалась все еще недостаточной для принятия карательных мер.
Одри заставила себя успокоиться настолько, насколько это ей только удалось. Она должна подумать. Ей просто надо подумать.
Франклин утверждает, что в корабле, если не считать его самого, никого нет.
На кратчайшее мгновение у нее блеснула надежда. Мог это быть правительственный эксперимент? Есть ли гденибудь поблизости пилот ВВС, возможно, один из участников новой космической программы? Но нет. Силовое поле, вся аура этой штуки были чужими. Ей не стоит цепляться за соломинку.
Она взяла себя в руки и позвала:
— Франки, оглянись вокруг. Там нет каких–нибудь… каких–нибудь дверных ручек? — Термин был глупым, но какие еще слова она могла сказать пятилетнему ребенку. — Есть там что–нибудь, похожее на ручку на… двери… через которую ты вошел?
— Нет!
Она закрыла глаза и на мгновение испугалась, что упадет в обморок. Как этого до сих пор не произошло — для нее было загадкой.
Она снова взяла себя в руки и изо всех сил постаралась говорить спокойным тоном.
— Франки, посмотри как следует. Попробуй открыть дверь, и мама заберет тебя обратно в домик, чтобы съесть вкусный ленч.
— Я не хочу никакого ленча. У меня есть мороженое и торт, и у меня болит животик. Я хочу домой!
Начало фразы для нее ничего не значило, что было даже к лучшему. В ее напряженном состоянии это было бы лишней нервотрепкой. Она пропустила слова сынишки мимо ушей.
— Франки, есть там что–нибудь на двери, что ты смог бы повернуть или сдвинуть? Что–нибудь вообще есть?
— Нет! — Он перешел на крик — теперь уже с оттенком раздражения в голосе по отношению к защитнице и охране. Она знала, что нужно ему. Почему она не приходит и не забирает его? Крик Франки стал громче — крик обиженного ребенка.
Первый раз в жизни Одри пожалела, что ее вырастили неверующей.
— Франки, тогда… — сказала она — … тогда погляди вокруг себя. Франки.
Она сделала на мгновение паузу. Теперь ей было страшно произнести то, что она должна была сказать. Она понятия не имела, что из этого выйдет. Но больше ничего не оставалось делать. Она вообще не могла придумать что–либо еще.
Одри крикнула:
— Есть там какие–нибудь кнопки, которые ты смог бы нажать? Какие–нибудь рычаги, которые мог бы передвинуть?
— Что? — его голос дрожал.
— Посмотри, есть ли там какие–нибудь маленькие штучки, которые ты можешь нажать или передвинуть? Ну, знаешь, как если бы ты закрылся в ванной. Ты помнишь, тебе надо было повернуть защелку, тут то же самое. Мама здесь, снаружи, и не может открыть дверь. Ты должен сам ее открыть изнутри.
Он громко заплакал.
Одри снова предалась отчаянию. Возможно, это было к лучшему. Она не могла знать, каков был бы результат, попытайся он поиграть с управлением корабля. Шансы, что он наткнется на ту кнопку, которая должна открыть дверь, или на ту, что уберет барьер, были весьма маловероятны. Но что еще оставалось делать?
Одри Монро не могла знать, что Франки давно уже наигрался со всеми переключателями и что корабль автоматически заблокировал все необходимое.
В отдалении она расслышала гудок автомобиля. Она вскочила на ноги.
Лью!
Одри поспешила вниз по тропинке, не помня о том, что ей нельзя спотыкаться, что она не может позволить себе терять на это время. Дважды она падала.
Она встретила его у дверей, запыхавшаяся, издавая всхлипывающие звуки, подобные тем, что у нее вырывались, когда она царапала и колотила барьер.
Схватив ее, он разглядывал всклокоченные волосы, кровь на блузке, подбитый глаз, обломанные ногти, рваную одежду, единственную туфлю — очевидно, о потере второй ей было неизвестно.
— Оди, Оди! Кто это сделал?! Куда он пошел?! Как давно?!
Он повернулся и кинулся в дом, чтобы появиться через мгновение со своим автоматическим пистолетом сорок пятого калибра.
— Куда он пошел?
— Франки! — простонала она.
Он поднял ее на руки и понес обратно в дом. Подойдя к кушетке, он опустил ее со всей нежностью, на какую был способен. Ее тело было холодным–холодным!
— Где Франки? — нетерпеливо спросил он. — Оди, скажи мне. С тобой теперь все в порядке. Все будет хорошо. Куда они пошли? Кто взял Франки?
Она простонала:
— Космический корабль. Летающая тарелка.
Он развернулся и бросился в ванную комнату, чтобы через секунду появиться со стаканом в одной руке и с бутылкой в другой.
Когда он вслед за этим принес таблетки, его руки тряслись.
— Давай, Оди. С тобой все в порядке. Прими это. — Он приподнял ее и запихнул ей в рот таблетку. — Теперь запей водой. Тебе станет лучше. Давай, прими еще одну.
Он крепко ее придерживал, пока у него хватало выдержки оставаться спокойным.
— Теперь слушай, Оди. Ты должна мне рассказать. Где Франки? Кто его взял? Куда они пошли? Ты должна вспомнить.
Еще раз. Еще и еще раз она заставила себя сделать то, что делала сегодня так часто. Она постаралась успокоиться.
Наконец она сглотнула и, глубоко вздохнув, сказала:
— Лью. Вверх по тропинке — там что–то странное. Что–то… оно не из этого мира. — Одри разразилась истерическим смехом по поводу выбранной ею терминологии.
Он дал ей пощечину.
— Оди! Кто взял Франки?!
Она тряхнула головой.
— Хорошо. Я не истеричка. Не… совсем. Лью, я не сошла с ума. Вверх по тропе, там что–то есть. Будто большой, здоровенный баскетбольный мяч или что–то в этом роде, только выглядит, как огромная жемчужина. Франки находится в ней.
Он опустился на колени, чтобы быть ближе. Теперь он смотрел не понимая.
Наконец он поднялся.
— А что случилось с тобой? — Он коснулся кровавого пятна на разорванной блузке.
— Я… я предполагаю, что это я сама. Пыталась попасть внутрь. Лью, я испробовала все, что можно. Она начинала говорить все более связно.
— Лью, я знаю, что ты думаешь. Но я говорю правду. Вверх по тропинке в сторону леса, на той полянке. Что–то там приземлилось.
Лью не мог удержаться от внимательного взгляда в ее сторону.
Он вскочил и бросился к стеллажу с оружием.
— Где мой «Спрингфилд»?! — гаркнул он.
Она стала подыматься с кушетки, отбросив волосы назад тыльной стороной правой руки.
— Я его взяла, — сказала она, глубоко дыша. — Я знаю, Лью, что все это звучит для тебя невероятно. Но там есть что–то вроде невидимого… что–то вокруг космического корабля. Я пыталась прорваться. Я пыталась разбить его из ружья. Пыталась его сжечь. Ничего не вышло.
Он перестал на нее таращиться, достал двустволку и, переломив ее, загнал в казенник два патрона с картечью.
Следуя за ней, он направился к двери.
Бегом она повела его по тропе. Она сбросила вторую туфлю, чтобы бежать быстрее.
Не задумываясь, он поднял ее и сунул в карман, подсознательно понимая, что лучше бы это сделать позже, когда и если они найдут первую.
Она слегка его опережала, продолжая спешить вверх по тропе, когда он заметил недостающую туфлю сбоку от дороги и довольно–таки надолго задержался, чтобы ее поднять.
Одри обернувшись окликнула его; сейчас ее голос был спокойным.
— Франки внутри, но, кажется, с ним все в порядке, хотя он и напуган. Он говорит, там с ним внутри никого и ничего нет.
Лью сделал глубокий вдох, тряхнул головой и продолжил путь вслед за ней.
Она обогнула небольшой поворот и направилась к поляне, где расположился чужой корабль. Одри была к нему на полпути, когда Льюис тоже свернул с тропы и поднял дробовик — глаза у него полезли на лоб.
Несмотря на то, что она приблизилась к барьеру, невидимому барьеру, люк корабля открылся и наружу скользнул трап. Наверху со сморщенным и мокрым от слез лицом стоял Франки.
Она продолжала беспрепятственно идти вперед, широко расставив руки.
— Деточка, детка! — нежно проворковала она. — Мамин маленький хороший мальчик. Давай, иди ко мне, Франки.
Он спустился вниз по трапу, вытирая на ходу глаза и хлюпая носом.
Она взяла его на руки и держала так, как может держать только настоящая хранительница и защитница. Она повернулась и пошла прочь.
Позди них послышался свистящий звук, но она не обернулась.
Глаза Лью, все еще широко открытые от удивления, глядели вверх, сопровождая что–то в бездонное поднебесье.
Он снова молча шел за женой и первенцем вниз по тропинке.
Одри бормотала что–то успокаивающее, как это может делать только мать.
Когда они добрались до домика, она сказала слегка расстроенно:
— Боже правый, мое жаркое! — и понесла мальчика с собой на кухню.
Лью уставился ей вслед.
Он покачал головой:
— Что может сделать пара успокаивающих таблеток.

Пойдем со мною рядом... (перевод К. Кузнецов) 

Мартин Уэндл оставил свой «Ягуар–седан» у подножия холма и направился к коттеджу на вершине пешком. На полпути он приостановился и задумался. Для человека его полета и амбиций дело было незначительным. Или нет? Почему нужно было тратить так много времени? Пожатие плечами вышло очень по–человечески, а улыбка кривой. Он продолжил подъем.
Легкий стук в дверь вызвал почти незамедлительный ответ.
— Профессор дома? — спросил он.
Отозвавшийся заколебался:
— Вам назначено, сэр?
Мартин Уэндл посмотрел на него.
— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.
— Профессор Дрейстайн занят своими исследованиями, сэр. — Слуга сник.
— Спасибо, — сказал Уэндл, подавая свою шляпу и трость.
Он остановился у входа в убежище математика и, прежде чем его присутствие заметили, изучающе осмотрелся. Эта была комната ученого мужа. Удобная мебель, предназначенная для того, чтобы на нее что–то проливали, способная вынести пинки обуви и ожоги сигарет. В одном из углов находился изящный передвижной бар, в комнате было более одной коробки для табака и более одной подставки для трубок. На стенах висело несколько картин; Уэндл различил работы Риверы, Гранта Вуда, Хартли, Беллоуза, Марина.
В тяжелом кожаном кресле скорчился Ганс Дрейстайн. Над книгой торчали только его знаменитая копна белых волос и часть необычно высокого лба. Перед ним, на коврике, опустив голову на лапы, расположился громадный черный пес немыслимой породы.
Собака открыла глаза и тихо протестующе зарычала.
— Профессор Дрейстайн? — спросил Мартин.
Ученый выглянул из–за своего фолианта и заметил стоящего перед ним человека — высокая фигура, линкольновского типа лицо, безукоризненная одежда, почти высокомерный безапелляционный тон.
Ганс Дрейстайн заложил страницу указательным пальцем, распрямился и нахмурил брови.
— Я давал указание Уилсону… — начал он.
— Вопрос гораздо важнее мелочей, которые могут нам помешать. Мне необходимо провести с вами полчаса.
Собака снова зарычала.
— Хватит, хватит, мальчик. Успокойся, — сказал ей Дрейстайн и обернулся к посетителю: — Мое время расписано полностью, сэр. Это убежище — единственная возможность уединиться, чтобы немного расслабиться, подлечить стариковские болячки, иногда закончить затянувшиеся исследования.
Высокий посетитель нашел себе стул напротив пожилого человека.
— Мое время так же ценно, как и ваше. Я не намерен тратить его впустую. — Его глаза уставились на собаку. Он кивнул и перевел их обратно на негостеприимного хозяина. — Вы знакомы с жизнью Роджера Бэкона, английского философа и монаха?
Ученый вздохнул, закрыл книгу и положил перед собой на журнальный столик. Закрыв глаза, он сказал:
— Родился в 1215–м и умер в возрасте около восьмидесяти лет. Обучался в Оксфорде и Париже, стал профессором. Вступил в Орден францисканцев и обосновался в Оксфорде, где специализировался в алхимии и оптике. Должно быть, в те дни он был занят больше своими делами. В 1257–м его обвинили в колдовстве, и он потерял в заключении десять лет полнокровной жизни.
Голос Ганса Дрейстайна с возрастом стал тише, но не утратил своей знаменитой ироничности.
— Интереснейшая личность, — закончил он. — Но какое отношение имеет старый философ к вашему вторжению, мистер…
— Мартин Уэндл, — подсказал посетитель. — Вам несомненно будет интересно узнать, что Бэкон был мутантом — Homo superior — одним из первых, кто упоминается в наших записях.
Лохматые белые брови поползли вверх.
— Какое несчастье, что он дал обет.
В голосе Уэндла прозвучало легкое раздражение:
— Большое несчастье, профессор. Как вы убедитесь, сэр, я не занимаюсь ерундой.
Математик остановил на нем долгий взгляд, наконец встал и направился к бару.
— Хотите выпить, мистер Уэндл?
— Спасибо, нет.
Смешивая себе порцию, профессор заговорил:
— Я тут обнаружил, вопреки общему мнению, что алкоголь, э–э, в разумных дозах способствует научным изысканиям.
— Я так не считаю.
— Конечно. — Профессор Дрейстайн вернулся в свое кресло. Глаза собаки проследили за ним от кресла до бара и обратно. — Итак, сэр. Эти ваши полчаса моего времени?
Когда хозяин снова откинулся в кресле, его сухощавое лицо на секунду расслабилось.
— Раньше я об этом никому никогда не рассказывал, — начал Уэндл. — Хотя, чтобы так или иначе получить информацию, я потратил слишком много лет.
Профессор отхлебнул из бокала.
— Меня всегда интересовала история Бэкона — легенды, мифы.
— С Бэкона история лишь начинается. Вы, конечно же, знаете, что значительную часть своей жизни он провел в поисках философского камня и эликсира жизни.
— Он разделял заблуждения других алхимиков своего времени.
Мартин Уэндл покачал головой.
— Вы не поняли. Роджер Бэкон никогда не гонялся за блуждающими огнями.
Профессор еще раз прихлебнул, и глаза его сверкнули.
— Я забыл, вы же мне сказали, что он был Homo superior. Поэтому, ну, скажем, он открыл эликсир жизни, философский камень.
Уэндл прервал:
— Профессор, вы же не будете отрицать, что сегодня две эти древние цели алхимиков — бессмертие и превращение металлов — вполне достижимы.
Профессор неожиданно улыбнулся.
— Постойте, — сказал он. — Однако, мой друг, все это было семь сотен лет назад.
— А Бэкон был Homo superior, и если вы будете попрежнему меня прерывать, то вашего времени уйдет гораздо больше, чем полчаса.
Профессор молча улыбался, в то время как Уэндл продолжал:
— Насколько я знаю, Бэкон не преуспел с превращением металлов и, конечно, не осознал, что добился победы над смертью. Видите ли, он был арестован прежде, чем закончил свои эксперименты. Когда его освободили, его дух был сломлен уже настолько, что он не смог достигнуть снова ранее завоеванных высот.
Вопреки подспудному протесту, профессору было интересно. По крайней мере это было что–то новое, и хотя плоть его была стара, ум оставался по–прежнему молодым.
— А теперь сделаем «лирическое отступление», — сказал Мартин Уэндл. — Профессор, вы никогда не интересовались, что бы случилось с шимпанзе, будь ей отведен человеческий срок жизни?
— Боюсь, я не совсем улавливаю…
— Подумайте о том, что человек не взрослеет, не способен на самостоятельные поступки, пока не достигнет приблизительно четырнадцатилетнего возраста. Возраста, когда все его друзья–млекопитающие уже повзрослели, одряхлели и умерли. Но не заметили ли вы, насколько шимпанзе опережает в развитии человека в возрасте от двух до четырех?
— Это хорошо известно, — признал профессор. Он никак не мог связать этот факт с началом разговора.
— Задолго до того, как человеческий ребенок отложит в сторону свои игрушки, шимпанзе уже полностью завершит жизненный цикл. Но представьте, что мы дали ей срок для интеллектуального роста лет на сорок–пятьдесят?
— Я понял, — сказал профессор. — Весь спор о том, что Бэкон вкатил свой эликсир шимпанзе, и…
Уэндл покачал своей угловатой головой.
— Да нет, я привел первый попавшийся пример, поскольку способности шимпанзе общеизвестны. Для экспериментов Бэкон использовал свою собаку Дьявола — животное, которое само по себе результат его собственных экспериментов, связанных с мутациями.
И опять профессору стало интересно.
— И он продлил его жизнь до человеческой?
— Более чем, профессор, — ответил сухо собеседник. — Бэкон облагодетельствовал своего любимца бессмертием.
И снова белые брови приподнялись.
На этот раз, не обращая внимания на скептицизм, Уэндл продолжил:
— Однако пойдем по другому пути. Подумайте, профессор, человек и собака. Через столетия, через примитивнейшие времена. Профессор, от пещер всегда — человек и собака — всегда. Используя биологическую терминологию — симбиоз.
Профессор Дрейстайн опустил руку, чтобы приласкать жуткую черную морду твари, лежащей перед ним на коврике.
— Но представьте, профессор, — сказал Уэндл, — старый, добрый друг человека — собака — получает возможность развить интеллект до такой степени, что сначал он анализирует, а затем критикует своего напарника, и все это на протяжении тысячелетий. Как вы думаете, каково будет отношение человека к подобному псу?
Профессор вновь криво усмехнулся.
— Вы знаете, — сказал он, — я рад, что вы пришли. Так приятно. Пожалуй, я еще выпью. Успокаивает и в то же время возбуждает.
Он поднялся и спросил, направившись к бару:
— Вы уверены, что не хотите составить мне компанию?
— Абсолютно уверен. — Человек продолжал говорить. — Очень скоро такой собаке хозяин не понравится. Ну, представьте себе такое животное. Возможно, его коэффициент интеллектуальности вовсе не соответствует человеческому — я не уверен, — но по прошествии семи веков накопленные им знания превзойдут интеллект любого человека, когда–либо жившего на земле.
Ганс Дрейстайн вернулся в кресло с вновь наполненным бокалом.
— И вы не считаете, что этот гипотетический, э–э, Canis superior, скажем так, будет против человека, а?
— А что, могут быть сомнения? Неужели вам не ясно, как все это будет происходить, пока уходят столетия? Сначала ранящее удивление; затем — отвращение, презрение. А потом? Потом понимание необходимости сбросить с пьедестала самое высокомерное, самое жестокое существо на земле.
Профессор воздержался от очередного глотка.
— Революция! — рассмеявшись, он брызнул слюной.
— Так точно. — Уэндл даже не удивился.
— Тогда почему же эта собака Бэкона, как там ее звали?
— Дьявол.
— Тогда почему же этот Дьявол ее не совершил?
Некрасивое лицо Мартина Уэндла стало задумчивым, взгляд был где–то далеко.
— Я не уверен, но мне кажется, что прежде ему необходимо достичь двух целей.
— А именно?
— Во–первых, ему нужно восстановить некоторые достижения Роджера Бэкона в области направленной мутации и формулу элексира, чтобы сделать прививки другим животным, по крайней мере собакам. В противном случае после, как вы ее называете, революции вся животная жизнь вернется в джунгли и будет ждать нового хозяина.
Теперь профессор был уже крайне заинтересован.
— Ну, а во–вторых? — подзадорил он.
— Революция должна подождать, пока не будет получен еще один бесценный дар природы человеку, — сказал Уэндл. Он наклонился вперед, чтобы подчеркнуть свою мысль. — На ранней стадии развития цивилизации рука человека просто бесценна. Но как только мы достигнем момента, когда даже лапа может нажать кнопку или перебросить рубильник, чтобы привести в действие самую сложную технику, тогда, конечно, человек больше не нужен.
Глаза Ганса Дрейстайна блестели от выпитого бренди и научного любопытства.
— Грандиозно! — вскричал он. — Таким образом мы получаем бессмертного Дьявола Роджера Бэкона, пытающегося вновь открыть эликсир жизни и ждущего момента, когда индустриальная машина человека достигнет таких высот в электронике, что лапа сможет заменить руку.
Мартин Уэндл грустно произнес:
— Не ждущего, профессор, а стимулирующего прогресс человека, чтобы приблизить свой день. Я говорил вам, что посвятил этому много лет. В прошлом Леонардо и Галилей; позже — Ньютон, Пристли, Фарадей, Маркони и даже Эдисон. Я обнаружил свидетельства, что в свое время он жил в доме каждого из них.
— О, пожалуйста, не надо. Это начинает становиться фарсом. Я представляю себе картину, как этот ваш Дьявол нашептывает советы в ухо…
Мартин Уэндл очень медленно сказал:
— Пожалуй, есть даже свидетельства о наличии у него телепатических способностей. Возможно, э–э, «хозяевам» Дьявола было абсолютно неизвестно, что он способен направлять их интересы, их исследования.
Неожиданно профессор опустил свой стакан. Он моргнул в сторону собеседника, веселье исчезло из его глаз. Наконец, он сказал:
— Основой моих величайших открытий были озарения, которые… — Он перевел взгляд с собеседника на черного пса, лежащего на коврике. — Но это полный абсурд!
Собака поднялась, шерсть на ее загривке встала дыбом. В головах обоих мужчин прозвучала мысль: «Я должен буду вас убить. Вы это понимаете?»
Профессор остолбенело замолчал с широко открытым ртом.
Мартин Уэндл покачал головой. В первый раз Дрейстайн осознал бесконечную красоту и мудрость грустного, некрасивого лица, похожего на лицо Линкольна.
— Нет, Дьявол, — сказал он, — ты знаешь, я очень долго тебя искал.
Пес глухо зарычал и послал мысль: «Я вынужден вас убить. Как ты докопался?»
— Помнишь своего первого хозяина. Дьявол? Помнишь Роджера Бэкона? — спросил Уэндл.
«Я никогда не забуду хозяина. Он был не таким, как остальные люди».
— Он не был человеком, Дьявол. Посмотри мне в глаза.
Шерсть на загривке опала. Глаза стали вопросительными. Кончик хвоста застыл.
Мартин Уэндл сказал:
— Я долго тебя искал, Дьявол. Это долгий, трудный и одинокий путь — дорога к лучшему миру. Homo sapiens нуждался в помощи собаки, чтобы дойти туда, куда он дошел. Для Homo superior путь будет легче, если бок о бок с ним пойдет Canis superior. Пойдешь со мною рядом, Дьявол.
«Да, хозяин. Мы пойдем вперед вместе».
Когда они были у дверей. Дьявол обернулся и посмотрел через могучее плечо на профессора.
«Не беспокойся, — сказал Мартин Уэндл телепатически. — К утру ни он, ни его слуга о нас не будут помнить».
Дьявол с удовлетворением глубоко вздохнул и потрусил вслед. Его хвост вилял: вправо–влево, вправо–влево…

Случай с инопланетянином (ДРУГОЙ перевод К. Королёв) 

Оторвавшись от шахматной партии, над которой он размышлял, мой друг поднял голову. Повертев в своих узловатых старческих пальцах слона, он поставил фигуру, как мне показалось, вовсе не на ту клетку, с какой взял.
Он откинулся в кресле; на его оплывшем лице мелькнула усмешка.
— Похоже, нам придется принимать гостей, доктор.
Стояла поздняя осень с ее густыми туманами, и наша квартира на Бейкер–стрит казалась отрезанной от всего мира. Откуда–то издалека доносились гудки клаксонов; вода с крыши капала на подоконник. Внезапно я услышал приглушенное рычание автомобильного двигателя: машина как будто проехала несколько метров, остановилась, затем двинулась дальше.
— Должно быть, разыскивают наш дом, — проговорил мой друг. — К кому еще можно явиться в столь поздний час?
— Мало ли, — отозвался я. Видно, ему не давала покоя память о делах и событиях чуть ли не полувековой давности, когда у нас ни днем, ни ночью не было отбоя от посетителей. Не совершил ли я ошибку, когда, поддавшись на уговоры родственников Холмса, согласился поселиться вместе с ним в нашей старой квартире в доме N 221–6 по Бейкер–стрит, чтобы скрасить последние годы жизни пожилого сыщика? По словам его родственников выходило, что мой друг с трудом переносил пребывание на пасеке в Сассексе, куда он, отойдя от дел, удалился в 1914 году в возрасте шестидесяти лет.
Холмс между тем внимательно прислушивался.
— Так–так… вылезает из машины… подходит к двери… освещает фонариком номер дома… не тот, но уже близко… возвращается к машине… запирает ее… идет сюда!
Сказать по правде, мне подумалось, что старикан грезит наяву, однако взгляд его некогда острых, а теперь слегка слезящихся глаз устремлен был на колокольчик ночного звонка. Когда тот зазвенел, мой друг удовлетворенно хохотнул, встал, опираясь на палку, прошаркал к переговорной трубе и попросил нашего посетителя подняться.
Через какое–то мгновение в дверь постучали. Я пошел открывать.
Порог переступил моложавый черноволосый мужчина, чье чисто выбритое лицо наполовину закрывали роговые очки с темными стеклами. Модный, прекрасно сшитый костюм скрадывал некоторую грузность его фигуры. Я заключил по его виду, что он — завсегдатай клубов и ресторанов.
Меня поразило восклицание моего друга:
— Рад видеть вас снова, мистер Норвуд! Как чувствует себя ваш отец, сэр Александр?
Посетитель выглядел изумленным:
— Ну и ну, мистер Холмс! Прошло ведь тридцать лет с тех пор, как вы видели меня. В 1903 году мне было всего лишь пять или шесть лет. Я думал, мне придется представляться, быть может, напомнить вам имя моего отца.
Хмыкнув, сыщик указал гостю на кресло.
— Hи к чему, ни к чему. Я отчетливо помню все подробности того дела, когда имел честь помогать вашему замечательному отцу. Это была… дай Бог памяти… ну да, загадка Глостон–Мэнор. Совершенно верно, загадка Глостон–Мэнор. И потом, уверяю вас, молодой человек, вы чрезвычайно похожи на своего отца. Как говорят американцы, вы — вылитый сэр Александр. Ведь американцы говорят именно так, а, доктор?
— Не знаю, — сказал я холодно. Ему давно уже надлежало быть в постели, а не вести светскую беседу.
Холмс осторожно опустился в кресло и потянулся за табаком и трубкой, искоса поглядывая на меня. Обычно в такую поздноту ему возбранялось курить. Довольно фыркнув, как я полагаю, из–за того, что нарушил мой запрет, он сказал:
— Мне кажется, молодой человек, вы пришли сюда по собственному почину, а не по поручению сэра Александра.
Посетитель посмотрел в мою сторону.
Сыщик хихикнул.
— Доктор — мой верный помощник.
Он представил нас друг другу, раскурил трубку, уронил на пол спичку и выпустил изо рта клуб дыма. Следующие его слова больно меня задели.
— Я думаю, на него можно положиться.
Мы обменялись церемонными кивками, и наш клиент начал свой рассказ.
— Сэр, мой отец весьма высокого мнения о вас.
— Значит, наши чувства взаимны. В вашем отце на меня произвели огромное впечатление его честность, приверженность долгу и благородство.
Холмс снова хихикнул; он словно по–детски радовался тому, что может продемонстрировать мне ясность рассудка.
Мне показалось, впрочем, что Питера Норвуда слова моего друга отнюдь не обрадовали. Помявшись, он сказал:
— Тогда вы, верно, огорчитесь, узнав, что он начал сдавать.
Отставной детектив нахмурился.
— Вот как? Вы меня расстроили. Однако, если я не ошибаюсь, сэру Александру идет восьмой десяток?
Старый лицемер произнес это с таким видом, будто не он, а кто–то другой был старше сэра Александра на добрые десять лет.
Норвуд кивнул.
— Да, ему семьдесят восемь.
Он снова замялся.
— Вы спрашивали, пришел ли я по поручению отца или по собственной воле. Вообще–то он посылал меня к вам, однако я сам был бы не прочь оказаться в числе ваших клиентов.
— Да? — пробормотал мой друг. Он сцепил сноп скрюченные пальцы, а водянистые глаза его, должен признать, зажглись былым светом. Он весь напрягся, точно гончая, которая услышала в отдалении шум приближающейся охоты. И старость не была ему помехой.
Питер Норвуд выпятил полные губы.
— Буду с вами откровенен, сэр. Жить моему отцу осталось недолго, а в последнее время он начал непозволительным образом расходовать свое состояние.
— Вы его наследник? — спросил я.
Норвуд кивнул.
— Да, единственный наследник. Так что если мой отец пустит на ветер свои деньги, я останусь ни с чем.
Сыщик пожевал губами.
— Пустит на ветер? По правде сказать, молодой человек, я не считал его способным на подобное.
— Мой отец намеревается оставить большую часть своего состояния кучке шарлатанов, я бы даже сказал, психов. Они именуют себя Обществом Защиты Мира, — Питер Норвуд, не сдержавшись, фыркнул и поглядел на нас. — Вы о таком не слышали?
Мы покачали головами.
— Расскажите, если вам не трудно, — попросил я.
— Мой отец — он член–основатель этого общества — вместе со своими приятелями утверждает, будто среди нас имеются иноземцы.
— Иноземцы? — переспросил я. — Но что здесь такого? В Лондоне на самом деле полным–полно иноземцев.
Питер Норвуд повернулся ко мне.
— Но не из космоса же, — сказал он, — не инопланетяне! — Он презрительно махнул рукой. — Сплошные разговоры о человечках с Марса, космических кораблях и прочей белиберде.
Даже мой друг как будто удивился.
— Что? Вы хотите сказать, сэр Александр верит в это? Почему?
На округлом лице молодого человека мелькнула гримаса отвращения.
— Он собрал громадную коллекцию доказательств. Последние два года он только тем и занимался. Летающие тарелки, неопознанные объекты, случай с Каспаром Гаузером и все такое прочее. Полная галиматья!
Пожилой сыщик откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, и мне на какой–то миг почудилось, будто ему наскучил разговор или он просто устал и по своему обыкновению заснул. Однако он вдруг спросил довольно бодрым голосом:
— Вы, кажется, упомянули, что ваш отец посылал вас ко мне?
— Я, можно сказать, сам напросился, — заметил Питер Норвуд. — Как я уже говорил, отец весьма высоко ценит ваши способности, сэр. Не стану отрицать, мы с ним не раз бурно обсуждали предмет его увлечения. И вот, во время последнего разговора, я предложил ему, поскольку он о вас такого высокого мнения, прибегнуть к вашей помощи в деле разыскания тех самых иноземцев. Потому–то я и приехал сюда просить вас от его имени найти… э… зеленых человечков с Марса.
Мой друг устремил на него взгляд своих слезящихся глаз.
— Однако вы упомянули, что сами не прочь оказаться в числе моих клиентов.
Питер Норвуд развел руками.
— Я понимаю, сэр, вы давно отошли от дел. Тем не менее я умоляю вас согласиться на предложение моего отца. Сделайте вид, будто разыскиваете этих инопланетян, а потом сообщите ему, что перерыли весь Лондон и никого не нашли. Разумеется, за вознаграждением я не постою.
Мне показалось, я понял его намерения.
— Вы хотите представить своему отцу подобное сообщение в надежде, что так можно будет вылечить его от невроза?
Норвуд энергично замотал головой.
— Этого недостаточно, доктор. Моего отца так просто не обведешь вокруг пальца. Нужно на самом деле провести расследование, а потом подробно обо всем ему рассказать. Иначе старый дурень догадается, что его надули.
Услушать словосочетание «старый дурень» было неприятно, но должен признаться, что я начал симпатизировать Питеру Норвуду.
Мой друг то ли погрузился в размышления, то ли задремал. Я не мог припомнить случая, который он назвал загадкой Глостон–Мэнор; однако ясно было, что он действительно очень уважает сэра Александра и потому не может согласиться с точкой зрения молодого Норвуда, которая мне представлялась весьма обоснованной.
Оказывается, Холмс не спал.
— Обычно я не берусь за дела такого рода, — медленно проговорил он.
— Ну разумеется, — с готовностью согласился Норвуд. — Однако гонорар…
— Причем тут гонорар?
Норвуд моргнул и замолчал.
Сыщик раздраженно пыхнул трубкой и заерзал в кресле. Наконец он пробурчал:
— Насколько я понимаю, ваш отец хотел бы обсудить со мной все подробности в Глостон–Мэноре?
Я фыркнул. Что за бредовая идея? Отставной сыщик редко покидал комнату и даже на короткую прогулку по улице его трудновато было вытянуть.
— Именно потому я и приехал, чтобы отвезти вас к нему. Но столь долгое путешествие, по–моему…
К полнейшему моему изумлению, Холмс хлопнул ладонью по ручке кресла и сказал:
— Молодой человек, ожидайте меня в поместье вашего отца завтра к полудню.
Прежде чем я раскрыл рот, Питер Норвуд поднялся. Он прямо–таки лучился радостью.
— Вы не пожалеете о своем решении, сэр. Я позабочусь, чтобы ваше время — скажем так, со стороны финансов — не оказалось потраченным впустую.
Губы старика задрожали, но он промолчал. Судя по всему, молодой Норвуд был невысокого мнения о некогда великом сыщике.
Я молча проводил посетителя до двери.
Потом подошел к креслу, в котором сидел мой друг.
— Послушайте, Холмс…
Он высокомерно поглядел на меня.
— Почему бы мне не подышать свежим воздухом в сельской местности, доктор? И потом, откуда у вас такая уверенность в собственном добром здравии? Мы ведь с вами, можно считать, одногодки.
Я постарался вложить в ответ побольше язвительности.
— Наверно, мой организм выносливее вашего потому, что в молодые годы, служа на Ближнем Востоке, я пристрастился к йогурту и старался пить его каждый день, тогда как вы постоянно носили с собой шприц с неким алкалоидом, о названии которого я умолчу.
— Йогурт! Ну–ну, — хмыкнул он. Голос его задрожал, и я лишний раз убедился, как сильно постарел мой друг. Он потянулся за скрипкой, по всей видимости, забыв, что две струны лопнули.
Несмотря на мои протесты, следующим утром мы уселись в десятичасовой поезд до Дэрвуда, деревни, от который ближе всего было до Глостон–Мэнора, родового поместья Норвудов. Я на досуге заглянул в Берка и обнаружил, что первого из Норвудов посвятил в рыцари еще Ричард Львиное Сердце после одного из сражений в Святой Земле. Позднее носители этого имени прославили его в Индии и Судане.
Мы прибыли в Дэрвуд немногим позже двенадцати. На станции нас встретил сутуловатый человек средних лет, представившийся Маллинсом. Сказав, что его послал сэр Питер, он усадил нас в двуколку и до самого поместья не проронил больше ни слова.
Экипаж подвез нас к боковому входу. В сопровождении вышедшего к нам навстречу молодого Норвуда мы по узкой лестнице поднялись на второй этаж, где располагался кабинет сэра Александра. Должен признать, что мой престарелый друг держался молодцом, проспав всю дорогу от Лондона до Дэрвуда. Несколько часов после сна обычно бывали для него самыми лучшими.
Небольшой кабинет сэра Александра заставлен был книжными шкафами. Вообще книг, надо сказать, было видимо–невидимо. У стен, на шкафах — одним словом, всюду, куда ни посмотри, — возвышались увесистые стопы старинных фолиантов. В комнате царил полумрак, ибо окна задернуты были плотными шторами.
Сэр Александр сидел в глубоком зачехленном кресле, запахнувшись в плед и опустив голову на грудь. Когда мы вошли, он поглядел на нас поверх пенсне. Жидковатые седые усы и бородка обрамляли его худое аскетическое лицо, которое казалось белым пятном на фоне окружающего сумрака. Из–под ермолки на его голове выбивалась седая прядь.
— Ах, мой друг, — произнес он хорошо поставленным голосом, — мы снова встретились.
Глаза его сверкнули молодым задором. Он протянул руку.
Холмс, опираясь на палку с таким видом, будто она ему нисколько не нужна, ответил на рукопожатие.
— Рад возобновить наше знакомство, сэр Александр. Позвольте представить вам моего друга.
Он говорил и действовал с бодростью, которой я не замечал в нем уже много лет.
Пожимая руку хозяина, я нашел ее теплой и твердой. Первое впечатление оказалось обманчивым. Сэр Александр вовсе не походил на человека, который одной ногой стоит в могиле. А ведь его сын убеждал нас в обратном.
— Ты хочешь остаться наедине с гостями, отец? — спросил Питер Норвуд.
Баронет вяло махнул рукой.
— Да, мой мальчик, если ты ничего не имеешь против. Увидимся за чаем, а может, и раньше.
Молодой Норвуд поклонился, повернувшись спиной к отцу, подмигнул нам и вышел из комнаты.
Когда мы остались одни, сэр Александр позволил себе улыбнуться.
— По–моему, Питер считает меня слегка помешанным.
Сыщик осторожно опустился в кресло и полез в карман пиджака за трубкой.
— Расскажите нам все с самого начала, ладно?
Баронет наклонил голову и поглядел на него. Он нахмурился, заметив, видно, как постарел мой друг со времени их последней встречи. Наконец он сказал:
— Боюсь, я в невыгодном положении. У вас наверняка сложилось обо мне предвзятое мнение.
Я кашлянул, удивленный таким началом. Я ожидал умственного расстройства, но не видел пока никаких его признаков. Неужели баронет умудрился заморочить голову собственному сыну?
Мой друг, который разжигал, трубку, ответил ровно и твердо:
— Как вы имели возможность убедиться, сэр Александр, я не отношусь к людям, готовым верить всему, что они слышат.
Баронет покраснел.
— Простите меня, дорогой друг. Если бы не ваша выдержка тогда, тридцать лет назад, мне не привелось бы встретиться с вами вновь.
Он поглядел в сторону, словно решая, с чего начать.
— Пожалуй, начала и не вспомнишь, — проговорил он. — Всю свою сознательную жизнь я был связан с этой проблемой, но лишь недавно стал уделять ей внимание, которого она заслуживала.
Поколебавшись, он повернулся ко мне:
— Доктор, вас не затруднит передать мне книгу, которая лежит наверху вон той стопки слева от вас?
Он указал на стопку рядом с моим креслом. Я взял нужную книгу и не вставая протянул ему.
— Полагаю, вам обоим, джентльмены, известно имя Г. Спенсера Джонса? — торжественно спросил сэр Александр.
— Королевского астронома? — уточнил я. — Конечно.
Баронет повертел в руках пухлый том.
— А вы слышали о его книге «Жизнь на других планетах»?
— Боюсь, что нет, — отозвался Холмс.
Я покачал головой.
— Тогда позвольте мне прочитать вам пару абзацев, — наш хозяин быстро перевернул несколько страниц. — Ну, хотя бы вот отсюда.
Он начал читать:
— «Поскольку вселенная воистину безгранична, кажется попросту невозможным, чтобы жизнь зародилась только на нашей крохотной планете».
Он принялся листать страницы дальше.
— А вот еще: «Мы вправе предположить, что если в каком–либо уголке вселенной возникают подходящие условия, то это непременно ведет к возникновению жизни. Подобный взгляд на проблему разделяет большинство биологов».
Он хотел было продолжать чтение дальше, но мой друг остановил его.
— Не надо, сэр Александр. Я согласен с вами. Вернее, я согласен, что существует возможность. Возможиость, но не вероятность того, что во вселенной могут быть обнаружены другие формы жизни, — Холмс хихикнул, — ибо, сэр Александр, вселенная необъятна.
Я вынужден был признать, что у престарелого сыщика есть еще порох в пороховницах. Я, честно говоря, думал, что он заснет через пять минут после начала разговора.
Баронет кивнул.
— Да, она беспредельна. Будьте добры, доктор, передайте мне вон тот журнальчик справа от вас.
Взяв журнал в руки, он пролистал его.
— Ага, вот эта статья. Она написана молодым немцем по имени Вилли Лей, который, судя по всему, серьезно интересуется проблемой покорения человеком космоса. Послушайте, что он пишет: «Мы вряд ли ошибемся, предположив, что на Марсе существует стойкая растительная жизнь. Изменения цвета планеты, которые мы можем наблюдать, логичнее и проще всего объясняются именно наличием растительной жизни».
Пропустив несколько строк, он продолжил чтение:
— «Из земных растений трансплантацию на Марс, скорее всего, выдержат лишайники. Кроме них, к тамошним условиям могут приспособиться отдельные представители флоры Тибета. Во всяком случае мы вполне можем сказать, что жизнь на Марсе тяжела, но возможна.»
Сэр Александр остановился и вопросительно поглядел на нас.
— Мне кажется, сэр Александр, — заметил я, — что из наличия на Марсе лишайников и предполагаемого существования на какой–нибудь далекой звезде разумной жизни вовсе не вытекает присутствие на улицах Лондона инопланетян.
Баронет начал горячиться. Он подался вперед.
— Мой милый доктор, неужели вы не понимаете? Допуская вероятность существования разумной жизни вне Земли, вы тем самым признаете возможные последствия этого факта.
Я нахмурился.
— Боюсь, я что–то упустил в ваших рассуждениях.
— Неужели вы не видите? — торопливо произнес сэр Александр. — Если во Вселенной имеется жизнь, мы можем предположить, что она либо уступает нам в развитии, либо стоит наравне с нами, либо превосходит нас.
Мой друг снова хихикнул.
— Вы, похоже, тщательно все продумали, сэр Александр?
— А как же. Отметьте себе, пожалуйста, что люди Земли уже познали тягу те звездам. Вилли Лей, отрывки из статьи которого я вам читал, лишь один из нескольких тысяч молодых людей, уверенных в том, что завтра они отправятся исследовать Луну, а немного погодя — и Солнечную систему. Они мечтают о полете к звездам.
Если мы допускаем возможность существования во Вселенной разумной жизни, мы должны также допустить, что намного отстали от ее представителей в деле покорения космоса. Человечество, джентльмены, еще весьма и весьма молодо. Наши далекие друзья в своем развитии вполне могли опередить нас на миллионы лет.
Мы промолчали. Что касается меня, то мой рассудок отказывался верить словам сэра Александра. Холмс же, по–моему, утерял нить рассуждения.
Сэр Александр уставил на нас тонкий палец.
— Если человек строит планы относительно исследования пространства, почему бы нашим соседям не предпринять подобных шагов?
Я ощутил нарастающее раздражение.
— Вы построили теорию о возможности существования иных форм жизни и об их стремлении выйти за пределы собственных планет. Но ваши рассуждения не подтверждены фактами. Есть ли у вас доказательства, сэр Александр?
Баронет поджал губы и швырнул журнал на заваленный бумагами стол.
— Разумеется, руки инопланетянину я не пожимал, — ответил он.
— А было бы неплохо, а? — раздался голос Холмса. Значит, он умудрился следить за разговором. Сэр Александр обращался по–прежнему ко мне.
— Льщу себя надеждой, доктор, что однажды это случится. Кто знает?
Он повернулся к моему другу.
— На протяжении нескольких столетий люди наблюдали непонятные летающие объекты. Они появились задолго до самолета братьев Райт, самые разные: в форме тарелок, сигар, шаров. Их видели свидетели, сообщениям которых можно верить. Американец Чарлз Форт собрал множество сведений о подобных случаях.
— Американец? — переспросил Холмс. — Болтун!
— Позвольте, сэр Александр, — запротестовал я, — к Форту относились не иначе, как к безумцу, а иные в открытую называли его шарлатаном.
Тонкие седые брови на лице хозяина кабинета поползли вверх.
— Но кто называл, доктор, кто? Его противники, а также те, кто взгромоздил нашу незрелую еще науку на пьедестал и готов покарать кого угодно только по подозрению в отступничестве! Но десятки тысяч людей благодарны Форту за то, то он раскрыл истинную сущность многих так называемых научных представлений.
— Мне не довелось прочитать его, — заметил я, пожалуй, немного резковато.
Мой друг зашевелился в кресле.
— А другие доказательства? — спросил он.
Баронет обвел рукой заваленную книгами, брошюрами, газетами, журналами и рукописями комнату.
— В моей коллекции, которую я начал собирать давным–давно, много интересных сведений, порой разительно схожих с обнародованными Чарлзом Фортом. Сообщения о странных природных явлениях, о диковинных животных, о нетипичных людях и тому подобное.
Я не вытерпел:
— И вы, разумеется, всех их считаете космическими пришельцами.
Сэр Александр нахмурился.
— Не поймите меня превратно, доктор. Я ничего не знаю наверняка, но очень хочу узнать. Если быть до конца откровенным, я собираюсь большую часть своего состояния оставить Обществу Защиты Мира, если только будет доказано, что существует угроза нападения на Землю из космоса. Пока ни одно из имеющихся в моем распоряжении свидетельств не смогло меня в этом убедить.
Он повернулся к моему другу.
— Вот почему я решил прибегнуть к вашим услугам. Я верю в вас. Если в Лондоне есть инопланетяне, я хочу знать о них все, до мельчайших подробностей. Если они враждебны человечеству, я хочу узнать о том заранее, чтобы успеть приготовиться.
Он оглядел себя.
— К сожалению, годы позволяют мне лишь финансировать ваше расследование.
Я ошеломленно воззрился на него. Мне даже показалось сначала, что я ослышался. И Холмс, который не сегодня–завтра поражен будет старческим слабоумием, и, если уж на то пошло, ваш покорный слуга — оба мы были старше его на добрый десяток лет. И нате вам, пожалуйста: он заявляет, что годы мешают ему присоединиться к нам!
Мой друг тем временем, пристукнув палкой об пол, вскочил с такой резвостью, которая сделала бы ему честь и лет двадцать тому назад.
— Я согласен на ваше предложение, сэр Александр, — сказал он.
По тону, каким он это произнес, я заключил, что он готов бегом бежать на край света в поисках зелененьких человечков.
Протестовать было слишком поздно. Я попытался лишь достойно отступить, имея в виду интересы молодого Норвуда:
— При одном условии, сэр Александр.
Баронет холодно взглянул на меня:
— А именно?
— Мы приложим все усилия, чтобы расследовать этот случай. Если же выяснится, что никаких инопланетян в Лондоне нет, вы покинете ряды Общества Защиты Мира и забудете о своем увлечении.
Сэр Александр откинулся на спинку кресла. Он долго молчал, потом тихо произнес:
— Хорошо, доктор. Я доверяю вам.
За всю обратную дорогу мой друг не проронил ни слова. Он спал. Он так храпел, что к нам в купе никто не рисковал подсаживаться. Лишь вечером, уже дома, когда мы удобно уселись перед камином, он заговорил со мной о деле Норвудов, которое, по моему мнению, все сильнее смахивало на фарс.
Сцепив в излюбленной манере пальцы, Холмс вопросительно поглядел на меня.
— Итак, к каким выводам вы пришли, мой любезный друг? — спросил он. — Вы ведь уже к ним пришли, не правда ли?
Откровенно говоря, меня удивило, что он до сих пор помнит утренние события. На мой взгляд, на взгляд медика, непредвиденные случайности, нарушавшие привычный ход дел, лишь приближали угрозу старческого слабоумия Холмса.
Я неодобрительно пожал плечами.
— Сэр Александр, конечно, замечательный человек, однако боюсь, он… — я замялся.
— Слегка помешался, да? Помните, он употребил именно это выражение? Мы обычно говорим «спятил» или «чокнулся», а тут — «слегка помешался». Хорошо сказано, а?
Меня неприятно удивила его неуместная веселость.
— Мне жаль молодого Норвуда, — заметил я. — Если вам не удастся убедить сэра Александра в нелепости его увлечения, Питеру Норвуду не останется ничего другого, как обратиться в суд.
Холмс бросил на меня исполненный лукавства взгляд.
— Боюсь, доктор, вы недооцениваете молодого Норвуда, — он хмыкнул. — Мастер Питер рассчитывает, что я буду таскать для него каштаны из огня.
— Что? — недоуменно переспросил я. На лице моем, должно быть, написано было непонимание; меня окончательно сбил с толку старческий лепет Холмса.
Сыщик уставил на меня палец.
— Если бы наш молодой приятель попробовал обратиться в суд только на том основании, что его отец собирает книги и вырезки из газет по довольно необычной тематике, его никто не стал бы слушать, правильно?
Однако если он заявит, что сэр Александр пускает на ветер деньги и, в частности, нанял себе в помощники престарелого детектива, тогда вердикт суда будет, скорее всего, в его пользу. Холмс фыркнул.
— Вы только представьте себе, доктор: один старик нанимает другого для поимки пучеглазых чудищ!
— Каких чудищ? — переспросил я.
Холмс не ответил, и я решил было, что он выбился из сил и задремал. Однако помолчав он произнес загадочную фразу:
— Вам явно недостает начитанности, доктор.
Я предпочел вернуться к теме разговора:
— Значит, вы полагаете, что Питеру Норвуду просто не терпится завладеть отцовским состоянием?
Холмс пожевал губами.
— Для своего возраста сэр Александр, по всей видимости, чувствует себя превосходно. Он вполне может прожить еще лет пять…
— Или больше, — пробормотал я.
— А молодому Питеру, разумеется, невтерпеж стать баронетом и владельцем поместья.
Сказать по правде, я исподволь начал восхищаться старым чудаком.
— Почему же тогда, черт возьми, вы согласились взяться за это дело?
Мой престарелый друг передернул плечами.
— Элементарно, Уотсон. Если бы я отказался, молодой Норвуд отправился бы к кому–нибудь другому. Я знаю таких частных лондонских сыщиков, которые с радостью согласились бы на его предложение. И потом, мне, признаться, небезразлична судьба сэра Александра.
Мне показалось, что он слишком много берет на себя, забыв подчистую о собственных хворях. Однако я ограничился тем, что сказал:
— Я не во всем согласен с молодым Норвудом. Тем не менее, его отец выказывает некоторые признаки умственного расстройства. Чего стоят одни эти разговоры о пришельцах из космоса!
Мой друг закрыл глаза и то ли заснул, то ли задумался над чем–то. Поэтому я раскрыл книгу и погрузился в чтение.
Примерно минут через десять, по–прежнему сидя с закрытыми глазами, Холмс проговорил:
— Доктор, как по–вашему, почему пришельцы выбрали Лондон? Именно Лондон? Почему не Москву, не Париж, не Рим, не Нью–Йорк, не Токио, наконец? Да, почему не Токио?
Я давно перестал считать его способным на столь длительные размышления. Обычно в этот вечерний час Холмс уже мирно посапывал в кресле, изредка произнося во сне имя Мориарти или кого–либо еще из своих врагов. Видимо, ему частенько снились события полувековой давности.
Вздохнув, я ногтем отметил строчку, до которой досчитал, и сказал, стараясь, чтобы мой голос прозвучал ровно:
— Быть может, там они тоже есть.
Холмс приоткрыл один глаз и поглядел на меня с легким неодобрением.
— Нет. Хорошо, попробуем иначе. Допустим, инопланетяне существуют на самом деле. Допустим также, что они находятся в Лондоне.
— Согласен, — подбодрил я его.
Он произнес задумчиво:
— По всей видимости, они не хотят открывать человечеству своего присутствия на Земле. А если так, значит, их тут немного.
— Почему? — спросил я равнодушно, думая о недочитанной книге,
— Потому что одному или двоим пришельцам гораздо легче остаться незамеченными, чем, скажем, сотне. Если они тут, доктор, их очень мало.
Я кивнул. Приятно было видеть живой огонек в глазах моего престарелого друга. Откровенно говоря, я испытывал даже нечто вроде гордости за него.
— Вполне возможно, — сказал я.
— Почему же, — пробормотал он, — они обосновались именно в Лондоне?
Я терпеливо ответил:
— Но что же тут странного? Лондон — самый большой город мира, можно сказать, его столица. Если инопланетяне хотят изучить человечество, то лучшего места для начала исследований им не найти.
Холмс открыл оба глаза и фыркнул.
— Ваш патриотизм, доктор, заслонил от вас все остальное, в том числе статистику. Во–первых, что касается размеров, то тут Лондон давно уступил пальму первенства Токио. Да что там Токио! Даже Нью–Йорк ныне больше нашей с вами столицы.
Я попытался возразить, но Холмс с презрительным смешком отмел все мои доводы.
— Кроме того, Нью–Йорк сегодня — крупнейший порт и центр торговли. А в Вашингтоне ныне делают мировую политику. Проклятые янки!
Он вел себя как ребенок, который думает, что знает все на свете. Я обиделся.
— Хорошо, тогда ответьте на свой вопрос сами. Почему инопланетяне — ради интереса я соглашусь, что они существуют на самом деле, — выбрали Лондон?
— Элементарно, Уотсон, — Холмс одарил меня довольной усмешкой. — Из–за Британского музея.
— Что–то я вас не пойму, — сказал я холодно.
В его слезящихся глазах мелькнуло выражение превосходства.
— Жителей в Лондоне меньше, чем в некоторых других городах, верно? И на мировую политику он прежнего влияния уже не оказывает. Однако, будь я на месте ПЧ сэра Александра…
— ПЧ? — переспросил я.
Холмс хмыкнул, но объяснять не стал.
— … я бы дневал и ночевал в Британском музее, поскольку там просто громадное количество разнообразных экспонатов. Так что, если в Лондоне есть инопланетяне, которые изучают наши обычаи и установления, то искать их надо прежде всего в Британском музее.
Зевнув, он поднялся.
— Именно туда, доктор, я завтра и отправлюсь.
Я подумал, что утром он ничегошеньки не вспомнит, но не стал говорить этого вслух.
— Значит, вы в самом деле намерены отыскать пришельцев из космоса?
— А? Да, доктор, — отозвался он нетерпеливо. — Вы же помните, я дал обещание сэру Александру.
Опираясь на палку, он поковылял в свою комнату. Я раздраженно бросил ему вслед:
— Что такое ПЧ?
Он противно хихикнул:
— Пучеглазое чудовище.
К своему изумлению, в течение двух или трех дней я почти не видел некогда великого сыщика. По правде сказать, такая его активность показалась мне неестественной, и я начал гадать, не нашел ли он, чего доброго, какого–нибудь пушера, который снабдил его наркотиком. Подозрения подозрениями, но я должен признать, что мой друг взялся за расследование со всей серьезностью. Пару раз я столкнулся с ним, когда он покидал нашу квартиру то в обличье пожилой женщины, то загримировавшись под профессора колледжа. Оба раза он подмаргивал мне, ничего, впрочем, не объясняя. Я беспокоился за него, ибо такой пыл был ему явно не по годам.
Спустя еще два дня, утром, сразу после завтрака, за которым не было сказано ни слова относительно расследования по делу сэра Александра Норвуда, Холмс, усердно делавший за столом вид, будто погружен в размышления, попросил меня одолжить ему мой экспонометр. Я приобрел его совсем недавно, получив от близкого родственника в подарок на день рождения немецкую фотокамеру с довольно сложным механизмом. Честно говоря, я побаивался, что Холмс его где–нибудь забудет, но отказать старому другу не смог.
К моему великому облегчению, сыщик вечером вернул мне экспонометр. Перед тем, как отправиться спать, он спросил меня, не составит ли мне труда поутру разыскать Альфреда, вожака компании уличных сорванцов, которых Холмс в шутку называл своими нерегулярными полицейскими частями с Бейкер–стрит, и пригласить его заглянуть к нам в полдень.
Не дожидаясь ответа, он прошел в спальню и закрыл за собой дверь, а я остался стоять разинув рот.
Альфред, упокой Господи его душу, погиб на службе Его Королевского Величества в 1915 году под Монсом, а остальные разлетелись кто куда, в основном — по разным тюрьмам.
Я ощутил угрызения совести. Я допустил, чтобы мой друг — вернее будет сказать, мой подопечный — слишком увлекся, и теперь его рассудок окончательно помутился.
К утру я твердо решил положить этой нелепице конец, высказать Холмсу свои претензии и настоять на том, чтобы он вернулся к прежней размеренной жизни, которую нарушило появление в нашей квартире Питера Норвуда.
Поэтому, позавтракав, я вышел на улицу и остановил первого подвернувшегося мне мальчишку десяти или одиннадцати лет. Одет он был в лохмотья, имел хриплый голос и хитрющую физиономию. Откровенно говоря, он чем–то напомнил мне того, настоящего Альфреда, который в свое время носился по тем же самым улицам.
Я сказал ему:
— Послушай, юноша, хочешь заработать полкроны?
Он внимательно поглядел на меня.
— А что делать–то? — спросил он с хитрецой. — Вас тут много таких ходит.
Я хотел было отвесить ему подзатыльник, но сдержался и вкратце объяснил свою мысль. Поломавшись и подняв плату до трех шиллингов, он согласился.
Так что, когда престарелый сыщик вышел в полдень в гостиную, помахивая своей палкой, мы уже поджидали его. Он пожелал мне доброго утра, а паренька похлопал по спине. Выглядел он, надо признаться, так, словно сбросил с плеч груз двадцати последних лет.
Холмс сразу взял быка за рога.
— Альфред, — сказал он, — мне нужны еще трое или четверо ребят для одного дела.
Юнец, подбоченясь, разглядывал сыщика; глаза его сверкали. Услышав слова Холмса, он притронулся к своей кепке:
— Слушаюсь, сэр. Прямо сейчас, сэр?
— Прямо сейчас, Альфред. Беги.
— Минутку! — вскричал я, решив, что наступил подходящий момент. Я повернулся к товарищу моих преклонных лет.
— Как по–вашему, Холмс, кто этот сорванец?
Сыщик посмотрел на меня с таким видом, будто вовсе не он, а я выжил из ума.
— Его зовут Альфред. Вы, мой добрый доктор, должны помнить его дедушку, который так часто помогал нам в былые дни. Мы познакомились с Альфредом во время моих утренних прогулок по городу.
Я закрыл глаза и принялся считать до ста. Пока я считал, юнец исчез; только прогрохотали по лестнице башмаки.
— Как продвигается расследование? — спросил я брюзгливо. — Нашли вы человечков с Марса?
Холмс устало опустился в кресло. Как видно, начал все–таки сказываться возраст. Он пожевал губами, услышав мой вопрос; его тонкие брови поползли вверх.
— С чего вы взяли, будто они с Марса, доктор?
Его замечание обезоружило меня.
— Я всего лишь пошутил.
— А, — он пробормотал что–то неразборчивое и закрыл глаза; я подумал, что утренние события довели его до изнеможения.
Потому, подавив любопытство, я тоже сел в кресло и взял в руки медицинский журнал, который читал накануне.
Холмс, однако, не спал. Не открывая глаз, он обратился ко мне язвительным тоном, к которому я, надо сказать, успел за последние годы привыкнуть:
— Доктор, вы можете себе представить, как чертовски трудно разыскать инопланетянина в Британском музее? Можете?
— Думаю, что могу, — отозвался я, горя желанием узнать, чего Холмсу удалось добиться, но продолжая сердиться на него из–за казуса с Альфредом.
— Мне помог случай, — проговорил Холмс. — Его выдала одна–единственная промашка.
— Промашка? — переспросил я.
Он открыл глаза.
— Техника, доктор. Техника! Он не мог удержаться, чтобы не воспользоваться своей техникой.
Снова закрыв глаза, Холмс хихикнул. Сказать по правде, меня взяла досада.
— Боюсь, что не совсем понимаю, — заметил я сухо. На этот раз Холмс не соизволил открыть глаза.
— Элементарно, Уотсон. Предположим, наш пришелец хочет сфотографировать показавшиеся ему наиболее интересными книги и рукописи в библиотеке Британского музея. Земным фотокамерам требуется сильный свет. Поэтому у него наверняка возникнет искушение воспользоваться собственной камерой или что у него там есть, способной снимать при крайне слабом, с нашей точки зрения, свете.
— Боже мой! — воскликнул я. — Так вот зачем вам понадобился мой экспонометр!
Холмс хохотнул, а потом с чрезвычайно самодовольным видом кивнул головой:
— Доктор, в библиотеку ежедневно наведывается… гм… одна личность. Если верить самым свежим работам по фотографии, какие я только сумел отыскать, в настоящее время нигде на Земле не изготавливаются линзы и пленки, чувствительные к столь слабому свету, при котором эта личность работает. Ваш экспонометр показал отсутствие надлежащего освещения.
Прежде чем я успел собраться с мыслями, на лестнице раздался топот ног и послышались негодующие возгласы нашей квартирной хозяйки. Дверь распахнулась. В комнату влетел Альфред в сопровождении троих ухмыляющихся оборванцев.
— Как договаривались, сэр, — сказал Альфред, закрыв дверь и подойдя к моему другу. Оборванцы следовали за ним по пятам.
— Вижу, вижу, — проговорил сыщик. — Молодцом, Альфред. Как быстро ты обернулся!
Порывшись в кармане, Холмс вынул четыре флорина.
— Таким легким на ногу ребятам, как вы, не составит труда заработать эти деньги, — он хихикнул, будто отпустил невесть какую остроту. — Я хочу, чтобы вы проводили одного весьма ловкого господина от Британского музея до его дома.
Слезящиеся глаза Холмса засверкали. Он хохотнул.
— Я уверен, задача вам по плечу. Ну кому, будь он хоть трижды осторожен, придет в голову обращать внимание на играющих на улице мальчишек?
Он снова хихикнул. Мне показалось, он утерял мысль. Однако сыщик сказал:
— Пойдемте со мной к Британскому музею и выберем местечко поукромнее недалеко от входа.
— Полагаю, — сказал я, пожалуй, с легкой завистью, — моя помощь вам не требуется?
Должен признать, что, заразившись общим настроением, я ощутил себя старой боевой лошадью.
— В другой раз, доктор, в другой раз, — отозвался Холмс. — Боюсь, ваши подагрические суставы не позволят вам присоединиться к нам.
Последние слова он произнес уже на пороге; дальше я ничего не сумел разобрать; правда, мне послышалось, что Холмс упомянул про йогурт.
Я раздраженно поглядел им вслед, но никто из них не обернулся. Башмаки мальчишек прогрохотали по лестнице.
Дня три никаких разговоров о деле не заходило, а потом случилось событие, которое подтолкнуло его ход и приблизило завершение, если мне позволено будет употребить это слово.
Как–то вечером мы по обыкновению расположились у камина: я читал, а мой друг вертел в руках свой револьвер. В былые годы он обращался с ним с замечательной ловкостью, но теперь стоило Холмсу взять оружие в руки, как я невольно вздрагивал. Откровенно говоря, я со дня на день собирался выкинуть все обоймы.
— Ага, — пробормотал вдруг сыщик, — наш приятель Питер Норвуд явился за обещанным.
Я вынужден признать, что с тех пор, как Холмс начал пользоваться новомодным слуховым аппаратом, он слышит гораздо лучше моего.
Я разобрал голос нашей квартирной хозяйки. Через несколько секунд в дверь постучали.
Я пошел открывать. Это и в самом деле оказался молодой Норвуд. Лицо его было слегка багровым, очевидно, после плотной еды и обильных возлияний, ибо время ужина только–только миновало.
Он бросил на нас довольно–таки воинственный взгляд, что, без сомнения, объяснялось выпитым за ужином вином.
— Сколько можно? — требовательно спросил он. — Неужели так трудно сочинить для моего старика правдоподобную историю?
Холмс, который не встал навстречу молодому человеку, ответил, как мне показалось, мягко:
— Я нынешним утром отправил свое заключение вашему отцу, мистер Норвуд.
Все бы ничего, но потом он как–то бессмысленно хихикнул.
— Что? — Норвуд на мгновение смешался.
— Ну что ж, — сказал он, засовывая руку в карман, — тогда мне остается лишь заплатить вам за работу.
В его голосе слышалась насмешка.
— Ни к чему. Я не беру денег. Я — сыщик на покое, молодой человек, и мне нет нужды зарабатывать на жизнь таким образом.
Холмс помахал в воздухе пальцем.
— И если уж на то пошло, за чеком я обратился бы к сэру Александру. Ведь нанял меня он, не правда ли?
Питер Норвуд озадаченно нахмурился. Должно быть, он учуял какой–то подвох. Глаза его сузились. Он прорычал:
— Что вы там написали, сэр? Впрочем, предупреждаю вас заранее, это все бесполезно.
Покопавшись в карманах, мой престарелый друг извлек на свет до невозможного измятый листок и протянул мне для того, очевидно, чтобы я его прочитал вслух. Я заметил, что текст письма напечатан на моей пишущей машинке.
Меня снедало любопытство. Вот что я прочел:
Глубокоуважаемый сэр Александр! Позвольте сообщить вам следующее: ваши предположения оказались обоснованными. Гипотеза о возможности существования жизни на других планетах подтвердилась. Данные, которые мне удалось добыть, свидетельствуют о том, что дальнейшие исследования, ваши и той группы людей, с которой вы связаны, не окажутся напрасными.
Ниже стояла подпись Холмса. Честно говоря, я не ожидал от него такой ясности стиля, хотя содержание письма было, разумеется, смехотворным.
Питер Норвуд еле сдерживался. Заикаясь от гнева, он произнес:
— Вы считаете, вам удалось расстроить мои планы при помощи этой… этой паршивой бумажонки?
Мой друг утвердительно хохотнул, явно довольный собой.
— Неужели вы не понимаете, старый вы идиот, — закричал Норвуд, — что ни один суд не откажется признать…
Холмс помахал узловатым пальцем; водянистые глаза его слегка посверкивали.
— Дело не дойдет до суда, молодой человек. Как по–вашему, на что я потратил целую неделю? Смею вас уверить, что я не только гонялся за всякими там инопланетянами. Предупреждаю вас, молодой человек: если сэра Александра вызовут в суд для оформления передачи наследства, я обнародую факты, которые вы, без сомнения, хотели бы сохранить в тайне.
И сыщик по–стариковски захихикал.
Впечатление было такое, словно Питера Норвуда ударили по лицу. Побледнев, он отступил на шаг. По всей видимости, он не ожидал такого поворота дел.
Холмс фыркнул.
— Именно так, юноша. Я не люблю тратить время впустую. Врочем, я не собираюсь ставить сэра Александра в известность о добытых мною сведениях, которые имеют отношение к вам. Ни его, ни, скажем так, других. Впредь прошу вас быть осторожней. А теперь, — он глупо ухмыльнулся, — вам пора.
И снова хохотнул.
Не говоря ни слова, молодой человек на негнущихся ногах вышел из нашей комнаты.
— Черт побери, — воскликнул я, — ничего не понимаю! Что вы такое раскопали про этого юнца?
Холмс хихикал так долго, что начали было возрождаться мои опасения насчет старческого слабоумия. Наконец он успокоился.
— Элементарно, мой милый доктор. Как вы, несомненно, успели заметить, наш приятель — человек, охочий до радостей жизни. Он стал их жертвой, несмотря на все свои автомобили и модную одежду.
Затем он прибавил, словно вспомнив наши прежние разговоры:
— Вы знакомы с моим методом. Попробуйте применить его.
И опять зашелся идиотским смехом.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что не имею ни малейшего представления, в чем заключается тайна нашего молодца. Это может быть что угодно: карточный долг, женщина и так далее. Однако я был уверен, что ему есть что скрывать!
Я рассмеялся, поняв комичность ситуации.
— Но, дорогой мой друг, письмо, которое вы отправили сэру Александру… Я разделяю ваши чувства, мне тоже жаль старика, однако…
Холмс достал трубку и теперь набивал ее, полагая, очевидно, что я, будучи поглощен разговором, не замечу столь вопиющего нарушения режима.
— Во–первых, доктор, — проговори он, — для старого человека с еще острым умом у него совершенно безобидное хобби.
— А во–вторых? — не выдержал я.
— А во–вторых, в письме нет ни слова лжи, — он хихикнул, я решил, что он забыл, о чем речь, но ошибся. — Вы, вероятно, помните мои слова о человеке, которого я отыскал в Британском музее? Тот, который фотографировал книги?
Я утвердительно кивнул.
— С помощью нерегулярных полицейских частей с Бейкер–стрит я выяснил, где он живет, — Холмс искоса поглядел на меня. — Позднее я изыскал возможность проникнуть в его квартиру.
Я подался вперед, заинтересовавшись его рассказом.
— И что вы там нашли?
— Ничего.
— Ничего? Вы, величайший сыщик нашей эпохи, не смогли ничего найти?
Раскурив трубку, Холмс помахал в воздухе спичкой.
— Увы, доктор. Однако отсутствие улик — та же улика. В квартире этого человека — будем пока именовать его так — не было и следа каких–либо записей или личных вещей, которые могли бы поведать нам о нем нечто интересное.
— Шпион! — воскликнул я.
Холмс фыркнул.
— Чей? И потом, даже если и так, все равно уже поздно: птичка улетела.
— Шпион какой–нибудь иностранной державы…
Холмс усмехнулся.
— Вот уж точно.
— Скорее всего, России или Германии. А может, Франции или Соединенных Штатов. В Лондоне шпионов хоть пруд пруди.
В слезящихся глазах Холмса мелькнула насмешка.
— Мой милый доктор, ну посудите сами. Что делать агенту любой из перечисленных вами стран в Британском музее, куда открыт свободный доступ всем желающим, в том числе дипломатам?
Если бы дело на том и закончилось, то, признаюсь вам честно, я вряд ли собрался бы записать это последнее приключение прославленного сыщика. Дело в том, что во мне крепло убеждение, что мой друг окончательно впал в старческое слабоумие, а наблюдать за угасанием великого человека очень и очень тяжело. Однако конец рассяедования поверг меня в полное недоумение, и потому я сообщаю тем, кому небезразлична судьба Шерлока Холмса, только факты безо всяких прикрас.
На следующий вечер после описанного выше разговора в дверь постучали. Я не слышал ни звонка, ни голоса квартирной хозяйки — только стук в нашу дверь.
Мой друг нахмурился; на лице его — что случалось нечасто — появилось выражение недоумения. Я пошел открывать; он пробормотал что–то, вертя в руках свой слуховой аппарат.
Стоящий на пороге человек выглядел лет на тридцать пять; он был безукоризненно одет и держался весьма непринужденно. Все еще находясь под впечатлением нашего с Холмсом последнего разговора, я спросил довольно неприветливо:
— Чем обязаны?
— У меня дело к… — начал было незнакомец.
— Ба! — воскликнул сыщик. — Сеньор Меркадо–Мендес! Или правильнее будет сказать, герр доктор Бехштайн? А может быть, лучше мистер Джеймс Филлимор? Мы снова с вами встретились! Последний раз мы имели честь видеть друг друга на борту катера «Алисия», правильно?
Сказать, что я был удивлен, значит ничего не сказать. В свое время, давным–давно, я описал таинственное происшествие с катером «Алисия», который бесследно пропал, поглощенный завесой тумана. Это был один из немногих случаев, который мой друг, находившийся тогда в полном расцвете сил, не сумел раскрыть. Имя Джеймса Филлимора тоже было мне хорошо знакомо: однажды он вернулся домой за зонтиком, и с тех пор его никто не видел.
Однако незнакомцу, как я уже сказал, было лет тридцать пять, а оба случая, о которых упомянул Холмс, произошли во время войны с бурами.
Посетитель, поклонившись, но не делая попытки войти в комнату, обратился к моему другу, совершенно не обращая внимания на меня:
— У вас удивительная память, сэр. Я не ожидал, что вы меня узнаете; иначе я принял бы необходимые меры.
— Это бы вам не помогло, сеньор, — сумрачно заметил сыщик. — Я ничего не забываю. К примеру, я до сих пор помню случай с Исадором Персано.
Еще одно знакомое имя. Еще один случай, перед которым оказался бессилен величайший мозг нашего времени. Исадор Персано, известный журналист и бретер, был найден однажды в полубезумном состоянии. Рядом с ним лежала спичечная коробка, в которой находился странный червяк, как выяснилось впоследствии, неизвестного науке вида.
Теперь я разглядел, почему сеньор Меркадо–Мендес, если таково было его имя, предпочитает оставаться в тени. Лицо у него было восковое, словно у плохо забальзамированного трупа; мне подумалось, что это, наверно, маска. Однако неестественно яркий блеск глаз говорил скорее об обратном.
Посетитель снова поклонился.
— В прошлые годы, сэр, у нас не возникало необходимости входить с вами в прямой контакт, хотя в отдельных случаях, о которых вы упомянули, вы зачастую оказывались в опасной близости от того, что вас не касалось.
Атмосфера явно накалялась. Мой друг пожевал губами.
— Сеньор Меркадо–Мендес, я пришел к выводу, что вы — не землянин.
Услышав подобное заявление, любой нормальный человек повернулся бы и ушел. Наш же гость в молчании разглядывал Холмса, словно раздумывал над его словами.
Наконец, по–прежнему игнорируя меня, он сказал:
— Мне поручено предупредить вас, сэр, что Галактический Совет не позволит вам и дальше вмешиваться в официальные исследования, которые выполняются со всей возможной осторожностью, дабы не причинить вреда вашей, смею сказать, уникальной культуре.
Пожалуй, посетитель был ничуть не менее сумасшедшим, чем мой друг, которого, правда, извинял его возраст. Я собрался было вмешаться, но Меркадо–Мендес, слегка повернувшись, бросил на меня такой взгляд, что я застыл на месте.
Холмс заерзал в кресле.
— Что касается меня, то я свою задачу выполнил. Остальное — в руках сэра Александра и Общества Защиты Мира.
В завораживающих глазах посетителя мелькнула усмешка.
— Поступки сэра Александра и его соратников нас не беспокоят. Мы уже сталкивались с ним.
В голосе его послышались снисходительные нотки.
— Вам незачем тревожиться о судьбе вашей планеты, ибо вы находитесь под покровительством Отдела Исследований Живых Примитивных Культур Бюро Археологии и Этнологии Галактического Совета.
Надолго установилось молчание. Когда мой друг наконец ответил, мне показалось, я слышу прежнего Шерлока Холмса, чей гениальный мозг уже нашел разгадку казавшейся неразрешимой задачи.
— Кроме того, я выяснил, что вы являетесь кем–то вроде полицейского… пожалуй, лучше будет сказать, опекуна.
Посетитель очень по–человечески пожал плечами, сухо усмехнулся и поклонился. Его взгляд остановился на мне, и у меня сложилось впечатление, что я показался Меркадо–Мендесу не заслуживающим ни малейшего внимания.
— Совет стремится защитить планеты вроде вашей от подрывных элементов, готовых их уничтожить. Я служу Совету.
Сыщику, похоже, надоела снисходительность в голосе нашего гостя. Он заговорил более резко:
— Мне почему–то кажется, сеньор Меркадо–Мендес, что я могу раскрыть многие из величайших преступлений в истории человечества. Например, похищение бриллианта Великий Могол. Или исчезновение сокровищ ацтеков после noche triste Эрнандо Кортеса. Или ограбление саркофага Александра Македонского. Или невероятные по своей дерзости взломы фараоновых гробниц. Или…
Если бы я не боялся ошибиться, то сказал бы, что наш посетитель покраснел. Он поднял руку, останавливая Холмса:
— Даже лучшие из опекунов не всемогущи.
Черты лица Холмса заострились. Из прежнего опыта я знал, что он пришел к какому–то заключению. Я хмыкнул; опять он воображает себя молодым! Холмс произнес довольно твердым голосом:
— Я хочу сказать вам вот что. Наш мир погряз в международных интригах; все готовятся к войне. Крупные государства разбросали своих агентов по всему свету. Само собой разумеется, сеньор, что британскому разведчику, переодетому арабом, весьма затруднительно найти в том же городе загримированного под араба первоклассного германского шпиона. Однако настоящий араб распознает немца с первого взгляда, не правда ли?
Замечание сыщика не носило никакой связи с предыдущим разговором, и потому я вознамерился сказать нашему гостю, что он утомил моего друга и что ему лучше уйти.
Но сеньор Меркадо–Мендес, или как его там, услышал, видимо, в словах моего друга что–то такое, что я упустил. Из голоса его начисто исчезло добродушие. Он сказал:
— Вы предлагаете…
Сыщик согласно кивнул, разжигая трубку.
— Вот именно.
Посетитель задумался.
— В каком качестве вы предпочли бы действовать?
Мой друг фыркнул.
— Как вам наверняка хорошо известно, сеньор, моя профессия — сыщик–консультант. И, кстати сказать, за услуги я беру недешево.
Не знаю, откуда брались силы у моего друга, но сам я буквально валился с ног от усталости.
— Может, хватит нести чепуху? — сказал я. — Вы бы послушали себя со стороны! Если я правильно понял, мой престарелый… э… пациент предлагает свои услуги. Должен предупредить…
Они не обратили на меня внимания.
В голосе Меркадо–Мендеса снова послышалась снисходительность.
— Пожалуй, лет пятьдесят назад, сэр, вы могли бы на что–то рассчитывать.
Сыщик отрицательно помахал рукой.
— Сеньор, я не думал, что мне придется заговаривать об этом, — он глупо хихикнул. — Ваша собственная наружность служит лучшим доказательством того, что у вас имеется субстанция, которую монах Роджер Бэкон именовал Elixir Vitae.
Наступило продолжительное молчание.
Его нарушил Меркадо–Мендес.
— Вы правы, сэр, такие способности нельзя продавать дешево. Однако обычно Галактический Совет воздерживается от вмешательства в естественный ход развития примитивных планет…
Опять отрицательный взмах руки.
Я подавил зевок. Сколько это будет продолжаться? И о чем вообще речь?
Мой друг сказал:
— У всякого правила, сеньор Меркадо–Мендес, бывают исключения. Если ваш совет хочет чего–то добиться, вам нужен, — очередной идиотский смешок, — скажем так, агент из числа аборигенов. Вы же знаете мои способности, сеньор, вы знакомы с моим методом.
Наш странный гость как будто пришел к какому–то решению.
— Я не могу брать на себя такую ответственность. Вы не против отправиться со мной к моему начальству?
Я поразился: стукнув ладонью по подлокотнику кресла, Шерлок Холмс встал.
— Идемте, сеньор, — проговорил он.
— Послушайте, — запротестовал я, — это уже слишком. Я не могу позволить, чтобы моего подопечного уводили неизвестно куда в столь поздний час. Ему нужно хорошенько отдохнуть после тяжелой недели. Я…
— Успокойтесь, доктор, — пробормотал Холмс, протягивая руку за пальто с шарфом. — Надо же, подопечный!
Несмотря на усталость, я попытался настоять на своем.
— Хватит, мне надоело! Если вас, в вашем–то возрасте, тянет по ночам на улицу, то ищите себе другого товарища. Я останусь дома!
Он хмыкнул, умудрился надеть без посторонней помощи пальто и повернулся к нашему странному посетителю.
— Я готов, сеньор.
Они вышли из комнаты; я долго глядел им вслед. Быть может, причиной тому усталость, но, должен признаться, я не слышал, как они спускались по лестнице, не слышал стука входной двери. Впрочем, я уже говорил, что со слухом у меня не все в порядке.
Наутро Холмс не вернулся. Не пришел он и на следующий день.
Мне поневоле вспомнилось прошлое, когда сыщик исчезал из поля моего зрения, случалось, на несколько лет. Но тогда все было по–другому.
Немощный старик ушел из дома в сопровождении безумца, который утверждал, что является представителем Галактического Совета, или как он там его называл. Я колебался, не зная, что предпринять. Обращаться в полицию мне не хотелось; я боялся подвести своего друга, которому когда–то давно дали шутливое прозвище «бессмертного сыщика».
Меня терзали сомнения, и вдруг мне вспомнились слова Холмса, которым я в свое время не придал нужного значения. Быть может, они подскажут разгадку?
Я взял энциклопедию и нашел в ней статьи о монахе Роджере Бэконе и Elixir Vitae.
Роджер Бэкон жил в тринадцатом веке и был алхимиком и метафизиком. Один из самых известных людей той эпохи, он искал эликсир жизни, выпив который, можно было бы обрести бессмертие, и философский камень, способный превращать металлы в золото.
Я фыркнул и поставил том на место. Очередная галиматья, подобной которой я две ночи назад наслушался предостаточно.
Однако в полицию я так и не обратился.
Мне не давали покоя слова, которые я на протяжении своей жизни слышал много раз: «Отбросьте невозможное, и то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет правдой».
А еще я постоянно вспоминаю последние слова моего друга, которые он произнес, уходя вместе с загадочным сеньором Меркадо–Мендесом:
— Нет, ну надо же! Йогурт!

Толкач (перевод А. Прокофьева) 

В дверь постучали посреди ночи. Иосип Пекич всегда знал, что это произойдет именно так. Ему не было еще четырех лет, когда стук в дверь раздался впервые, и трое рослых мужчин дали отцу несколько минут на сборы и увели его с собой. Он почти не помнил отца.
Времена полицейского государства миновали. Так, во всяком случае, утверждалось. Культ личности отошел в прошлое. Завершилась длинная очередь пятилетних и семилетних планов, все поставленные цели были достигнуты. Новая конституция гарантировала свободу личности. Никто больше не был подвержен полицейскому произволу. Так, во всяком случае, утверждалось.
Но страх умирает медленно. Особенно долго он живет в подсознании. И в глубине души Иосип всегда знал, что в дверь постучат.
Он не ошибся. В дверь снова постучали, резко, нетерпеливо. Иосип Пекич позволил себе всего лишь раз вздрогнуть от мрачных предчувствий, затем резко вскочил с постели, расправил слегка сутулые плечи и направился к дверям, щелкнув по дороге выключателем. Он открыл дверь как раз в тот момент, когда здоровенный зомби с пустым невыразительным лицом собирался постучать вновь.
Их было двое, а не трое, как он ожидал. За отцом более двух десятилетий тому назад они пришли втроем.
Его отец, как писали в газетах, был правым уклонистом, соратником человека, имя которого упоминалось лишь в связи с процессом и последовавшей за ним казнью. Но отца не смогли сломить никакими пытками, и сын гордился этим.
Его не смогли сломить, и годы спустя, когда культ личности отошел в прошлое, он был реабилитирован и имя его вернули во все учебники истории. Теперь быть сыном Любо Пекича, удостоенного посмертно звания героя Народной Демократической Диктатуры, стало почетно, а не позорно.
Однако, хотя отец и был объявлен героем, Иосип попрежнему ждал, что в дверь постучат. И все же он не чувствовал за собой никакой вины и не понимал, почему за ним пришли именно сейчас.
Зомби произнес безо всякого выражения:
— Товарищ Иосип Пекич?
Если голос Иосипа и дрогнул, то это было почти незаметно. Он был сыном Любо Пекича. С напускной храбростью он сказал:
— Совершенно верно. Э… чему обязан этим вторжением в мою личную жизнь?
Зомби не ответил на его вопрос.
— Одевайтесь, товарищ, и следуйте за нами, — сказал он решительно.
По крайней мере, они все еще называли его товарищем. В этом, хотелось верить, был некий намек на то, что вина его не слишком велика.
Он надел черный костюм. Более старый, чем коричневый, но в нем, как ему казалось, он выглядел внушительней. Невысокий, худощавый, нерешительный, Иосип Пекич был не из тех, кто производит впечатление на окружающих. Он выбрал строгий галстук и белую рубашку, хотя знал, что многие в последнее время хмурятся при виде белых рубашек, считая их излишне буржуазными. Главное — иметь пролетарскую внешность, что бы под этим ни подразумевалось.
Пока он одевался, зомби стояли и смотрели на него пустыми глазами. Он подумал, что они ответят, если попросить их подождать в прихожей. Возможно, ничего. Ведь они не стали отвечать, когда он спросил, в чем его вина.
Он положил документы — удостоверение личности, студенческий билет, трудовую книжку–во внутренний карман и повернулся к ним лицом.
— Я готов, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал естественно.
Они повели его вниз, на улицу, к черному лимузину. Третий ждал в машине, на переднем сиденье, лицо его также ничего не выражало. Он даже не удосужился выключить мотор, и автомобиль на воздушной подушке висел над мостовой. Он знал, как скоро вернутся его коллеги вместе с арестованным.
Иосип Пекич сел на заднее сиденье между конвоирами, недоумевая, куда его везут и почему. Хоть убей, он не понимал, в чем его могут обвинять. Да, действительно, читал некоторые запрещенные книги, но не больше, чем другие интеллектуалы, студенты и передовые люди страны, если их так можно назвать; бывал на неформальных собраниях и дискуссиях в кафе, где самые отважные критиковали Народную Диктатуру. Но не принадлежал ни к одной из действующих организаций, противостоящих государству, да и влечения к этому не имел. Он не интересовался политикой.
В этот поздний час улицы Загуреста уже опустели, автомобилей на стоянках было мало. Почти все машины, взятые на день напрокат, стояли в гаражах. Свободные улицы, по мнению Иосипа, были единственным преимуществом перед западными городами, которые он видел. Лишь немногие имели собственную машину. Если возникала необходимость, ее брали в местном гараже на прокат.
Он ожидал, что его повезут в Калемегданскую тюрьму, где обычно содержались политические заключенные, но вместо этого они свернули направо на Партизанскую площадь, затем на бульвар Ноябрьской революции. От удивления Иосип открыл было рот, собираясь сказать что–то сотруднику органов госбезопасности, сидевшему рядом с ним, но промолчал, и губы его побелели. Теперь он знал, куда его везут. Очевидно, обвинения ему предъявлялись нешуточные.
Чуть в стороне от парка стояли правительственные здания. Скупщина, старое здание парламента, сохранившееся с тех дней, когда Трансбалкания была отсталой третьеразрядной феодально–капиталистической державой. Национальный банк, новые здания Борьбы и Политики. И, наконец, футах в ста от бульвара — мрачное приземистое здание Министерства внутренних дел.
Оно было построено давно, еще в те времена, когда в стране господствовали русские, в рабском подражании архитектурному кошмару, известному как сталинская готика. Оно задумывалось строгим и внушительным, а получилось просто зловещим.
Да. Теперь Иосип Пекич знал, куда его везут.
Лимузин на воздушной подушке бесшумно скользнул по дорожке мимо массивной металлической статуи рабочего — борца с силами реакции, с винтовкой в одной руке и гаечным ключом в другой — и остановился перед усиленно охраняемым подъездом.
Не говоря ни слова, те двое из органов, что приходили за ним, открыли дверцы и вылезли из машины. Один из них мотнул головой, и Иосип последовал за ними. Лимузин тут же исчез.
Под конвоем Иосип поднялся по мраморной лестнице. Ему пришло в голову, что здесь, должно быть, проходил его отец двадцать лет тому назад.
Никогда раньше он не бывал в здании Министерства внутренних дел. Из всех трансбалканцев здесь бывали лишь те, кто работал в МВД, или же те, на ком останавливался внимательный взгляд министерства.
Двери распахнулись перед ним и закрылись, как только он прошел. Иосип Пекич несколько удивился, когда увидел, что изнутри здание обильно украшено бесчисленными бронзовыми и мраморными статуями, картинами и гобеленами. Оно напоминало безвкусные музеи Загуреста.
Прошли через анфиладу залов и огромных комнат и наконец очутились в небольшом помещении, где за письменным столом в одиночестве сидел худощавый самоуверенный человек и нервно чиркал что–то электронной компьютерной ручкой в бумагах, стопкой лежавших перед ним. Он был одет в безукоризненно выглаженный костюм и курил сигарету, вставленную в маленький, похожий на трубку мундштук — из тех, что ввел в употребление по всем Балканам маршал Тито.
Все трое, как по команде, остановились перед ним: и на лицах зомби появилось выражение почтения с примесью робости. Перед ними, очевидно, был человек, наделенный властью.
Сидевший за столом дописал лист и бросил его в отверстие в столе, откуда лист по желобу попадал в автоматический перфоратор, а затем регистрировался. Человек взглянул на них раздраженно, — но тут же быстро встал и, к величайшему изумлению Иосипа Пекича, на его лице появилась вкрадчивая улыбка. Иосипу и в голову не могло прийти, что в Министерстве внутренних дел кто–то будет ему улыбаться.
— Александр Кардель, — представился человек, сунув Иосипу узкую ладонь для рукопожатия. — Вы ведь Пекич? Мы вас ждем.
Иосип в недоумении пожал протянутую ему руку и растерянно взглянул на стоявшего рядом зомби.
Кардель перевел понимающий взгляд с Иосипа на конвоиров и спросил:
— В чем дело? Эти головорезы напугали вас?
В словах Карделя слышались одновременно отвращение и мягкая насмешка.
Иосип нервным движением потер подбородок.
— Конечно, нет.
Зомби щелкнул каблуками:
— Мы всего лишь исполняли приказ.
Кардель удивленно поморщился.
— Представляю себе, — проворчал он. — Милка, ты смотришь слишком много западных боевиков по телевизору. Мне кажется, ты воображаешь себя трансбалканским агентом 007.
— Да, товарищ, — сказал Милка, вскинув голову.
— О, замолчите и убирайтесь вон, — сказал Кардель. Он выбил большим пальцем окурок из мундштука, достал новую сигарету из ящика стола и вставил ее в чашечку мундштука, взглянул на Иосипа и снова улыбнулся, отчего его лицо приняло по–юношески простодушное выражение.
— Вы и представить себе не можете, как я рад наконец познакомиться с вами, — сказал он. — Я уже несколько месяцев вас разыскиваю.
Иосип Пекич смотрел, широко раскрыв глаза. Он только теперь понял, кто перед ним. Имя Александра Карделя почти не упоминалось в новостях, он крайне редко появлялся на фотографиях, да и то лишь на заднем плане вместе с группой партийных функционеров. Но его знала вся страна, да и за рубежом он был известен. Александр Кардель был Вторым. Правая рука самого Зорана Янкеза. О нем говорили, что он–то и руководит страной, стоя за троном.
Зомби торопливо вышли.
— Разыскиваете меня? — тупо повторил Иосип. — Но я не прятался. Вы ошибаетесь. Я простой студент…
— Конечно, конечно, — сказал Кардель в шутливом нетерпении. Он взял со стола папку и рассеянно помахал ею перед Иосипом.
— Я тщательно изучил ваше дело.
Он вскинул глаза на стенные часы.
— Идемте. Товарищ Янкез ждет вас. Там мы вам все объясним.
Удивленный, Иосип Пекич последовал за ним.
Товарищ Янкез, Первый, Зоран Янкез, Генеральный секретарь партии, Президент СБСР, Союза Балканских Советских Республик. Первый.
Иосип едва ли мог вспомнить те времена, когда Зоран Янкез еще не стоял во главе партии, когда его портреты и бюсты не украшали магазины, банки, железнодорожные вокзалы, парикмахерские и бары. В каждом киножурнале хотя бы один сюжет был посвящен товарищу Янкезу, телевизионные программы новостей обязательно рассказывали о Первом. Он пришел к власти спокойно и бескровно, после смерти своего предшественника, и находился на своем посту на протяжении жизни целого поколения.
Изумленный, Иосип Пекич прошел вслед за Александром Карделем через дверь в глубине кабинета и оказался в комнате больших размеров, где почти не было мебели, если не считать массивного стола с дюжиной стульев вокруг. За столом сидел Зоран Янкез, выглядевший на десять лет старше, чем на фотографиях, которые Иосипу доводилось видеть.
Он выглядел на десять лет старше, и лицо его было серым и усталым — на официальных фотографиях это не было заметно. Он оторвался от бумаг, лежавших перед ним, и проворчал что–то вроде приветствия.
Кардель сказал с приятным энтузиазмом:
— А вот и он, Зоран. Наш товарищ Иосип Пекич. Рядовой молодой гражданин Трансбалкании.
Первый опять что–то проворчал и оглядел не слишком внушительную фигуру Иосипа Пекича. Иосипу захотелось укусить себя за палец, но он подавил это желание. Он недавно бросил курить, и когда нервничал, не знал, куда девать руки.
Зоран Янкез прорычал им предложение садиться, и Кардель, расправив брюки, чтобы не помять складки, и вытянув одну ногу вдоль массивного стола, опустился на ягодицы и расслабился, но так, чтобы быть готовым вскочить в любой момент.
Иосип пристроился на тяжелом дубовом стуле, глядя во все глаза на двух самых могущественных людей его родины. С тех пор, как час назад его вытащили из постели, и до настоящего момента, он не понимал ничего из того, что ему говорили.
Зоран Янкез проскрипел:
— Я изучил ваше дело, товарищ. Я обратил внимание на то, что вы — сын Героя Народной Демократической Диктатуры Любо Пекина.
— Да, товарищ Янкез, — Иосип встал. Он нервно потер руки, но решил, что сунуть их в карманы будет неприлично.
Первый проворчал:
— Я хорошо знал Любо. Вы понимаете, что он был арестован еще до меня. Я не мог ему ничем помочь. Но, конечно, после того, как меня избрали Генеральным секретарем, он был реабилитирован и его имя вернули в число тех, кто верой и правдой служил государству. Но вы, разумеется, не станете держать камень за пазухой. Любо был посмертно удостоен звания Героя.
Иосип имел обо всей этой истории несколько иное представление, но вряд ли стоило возражать. Он просто кивнул головой и сказал безнадежно:
— Товарищи, мне кажется, произошла какая–то ошибка. Я… я понятия не имею…
Кардель захихикал, как будто происходящее доставляло ему удовольствие. Он жестом велел Иосипу замолчать и повернулся к Первому.
— Видишь, Зоран, рядовой, весьма благонадежный молодой человек. Родился при нашей власти, воспитан при Народной Демократической Диктатуре. Наш человек.
Зоран Янкез, казалось, его не слушал. Он с угрюмым, почти зловещим выражением лица изучал Иосипа.
Мясистая лапа протянулась к кнопке на столе. Тотчас раскрылась дверь в глубине комнаты и появился официант в белой курточке, толкавший перед собой тележку, уставленную напитками и закусками. Он поставил тяжело нагруженный сервировочный столик так, чтобы партийный руководитель мог до него дотянуться. Взгляд официанта был тупым и подобострастным.
Янкез что–то проворчал, и официант, кланяясь и приседая, попятился из комнаты. Первый пожевал губами, разглядывая яства.
Кардель сказал с готовностью:
— Позволь, Зоран.
Он встал, вынул из ведерка со льдом завернутую в салфетку бутылку, ловким движением наполнил хрупкий стаканчик и поставил его перед Первым. Взял еще один стаканчик и вопросительно взглянул на Иосипа, но тот покачал головой. Его слабый желудок не стоило испытывать алкоголем. Кардель плеснул немного себе и вернулся на свое место у массивного стола.
Янкез, жмуря крошечные поросячьи глазки, взял толстый ломоть черного хлеба и вывалил на него с четверть фунта дунайской икры. Затем поднял стаканчик, опрокинул его разом, проворчал что–то и сунул бутерброд в рот.
Иосип уставился на сервировочный столик. Он на такое угощение и за полгода не заработал бы.
Первый прогремел с набитым ртом:
— Товарищ, я понимаю ваше удивление. Перейдем к делу немедленно. Вообще–то вы можете считать, что вам крупно повезло.
Он рыгнул, снова откусил огромный кусок и продолжал:
— Вы слышали такое слово «толкач»?
— Я… я, право, не знаю, товарищ Янкез.
Партийный руководитель налил себе еще немного и сделал глоток.
— Это неважно, — проскрежетал он. — Впервые эта идея зародилась у товарища Карделя, когда он изучал сведения об успехах американской промышленности в годы второй мировой войны. Американцы пытались в течение нескольких месяцев вдвое, втрое, вчетверо увеличить выпуск такой военной техники, как корабли и самолеты. Разумеется, они столкнулись со многими трудностями. Во всем царила полная неразбериха. Тогда они обратились за помощью к толкачам. Это были высококвалифицированные специалисты по научной организации труда, и их единственной задачей было выявление всякого рода неувязок и их устранение. Из–за отсутствия какой–нибудь детали на конвейере застревала сотня самолетов. Толкач находил эти детали, скажем, где–то в Англии и спецрейсом доставлял их в Калифорнию. Для проведения исследований в Тенесси требовались ученые химики, и толкачи находили их, пусть даже для этого им приходилось отрывать ценных специалистов от менее важной работы. Я думаю, примеров достаточно. Толкачам были даны огромные полномочия. Их расходы не ограничивались. Их успех превзошел все ожидания.
Первый перевел взгляд на гору закусок, как будто такая длинная речь утомила его.
Иосип ерзал на стуле, все еще ничего не понимая. Пока партийный руководитель сооружал себе бутерброд со свининой по–далмацки и цыпленком «поховано пиле», Александр Кардель вставил с энтузиазмом:
— Мы собираемся воспользоваться этой идеей применительно к нашим потребностям. Первым толкачом мы выбрали вас.
Тут Иосип Пекич еще больше растерялся.
— Толкачом? — переспросил он тупо — Толкать… толкать что?
— А это уже вы сами должны решить, — жизнерадостно ответил Кардель. — Вы — рядовой гражданин Трансбалкании, вы воспринимаете все так же, как и другие люди вокруг вас.
— В Соединенных Штатах таких называют средними американцами, — вмешался Янкез.
Иосип жалобно протянул:
— Вы все время это повторяете, но я, товарищ Янкез, не понимаю, что вы имеете в виду. Возможно, я туповат, но при чем тут то, что я рядовой человек? Во мне нет ничего особенного. Я…
— Вот именно, — с торжеством в голосе заявил Кардель. — В вас нет ничего особенного. Вы — рядовой гражданин Трансбалкании. Мы изрядно потрудились, прежде чем сумели вас найти.
Первый рыгнул и начал угрюмо:
— Товарищ, пытаясь найти рядового человека, мы провели дорогостоящее тестирование населения. И вы — результат. Вы — среднего возраста, роста, веса, образования, интеллектуального развития. Вы — закончили среднюю школу, работали несколько лет, а затем поступили в университет, где и учитесь сейчас на втором курсе. Это типично для человека вашего поколения. Ваши вкусы, потребности… мечты, как мы знаем или предполагаем, типичны для рядового трансбалканца.
Он взял пропитанную медом пахлаву и сунул ее в рот.
Действительно, Иосип Пекич и его товарищи в последнее время постоянно принимали участие в тестах, смысла которых не понимали. Он принял на веру слова двух партийных руководителей. Очень хорошо — он рядовой житель страны с населением в семьдесят миллионов человек. Что из того?
Первый откинулся на спинку стула, и Иосип почти не удивился тому, что живот у Первого оказался гораздо больше, чем на фотографиях. Возможно, выходя на люди, он надевал корсет.
Зоран Янкез взял в руки лист бумаги.
— Это очерк одной западной журналистки, недавно вернувшейся из поездки по нашей стране. Она с негодованием пишет, что карандаши для бровей в нашей стране можно достать только на черном рынке, да и те французского производства и стоят по тысяче динаров штука. По ее мнению, трансбалканские женщины возмущены тем, что им приходится платить такие деньги.
Партийный руководитель перевел беспомощный взгляд с Иосипа на Карделя:
— Что такое карандаши для бровей?
Обычно беспечное лицо Карделя приняло озабоченный вид:
— Кажется, это какая–то косметика.
— Вроде губной помады?
Иосип набрался храбрости. Он взволнованно проговорила
— Они ими брови подкрашивают, я о женщинах говорю. И как я понимаю, это входит в моду. Сейчас это ультрамодно. Новое увлечение, зародившись в Италии, э… охватило всех на Западе.
Первый уставился на него.
— Откуда вы это знаете? — проскрежетал он. Иосип в смущении теребил галстук.
— Там в моем деле должно быть указано, что я четыре раза был за границей. Дважды принимал участие в международных фестивалях молодежи, один раз был делегатом на съезде профсоюзов в Вене и один раз был в туристической поездке. Я там, на Западе… э… встречал разных женщин.
Кардель воскликнул с воодушевлением:
— Теперь ты, Зоран, понимаешь, что я имел в виду? Этому парню цены нет.
Янкез угрюмо взглянул на своего первого помощника.
— Ну, если нашим женщинам нужна эта… ерунда для бровей, то почему ее не выпускают? Что у нас в стране, нет сырья для ее производства? Если так, то почему его не закупят?
Он поковырял в неровных зубах.
Кардель как бы в шутку умоляюще вскинул руки.
— Потому что у нас, товарищ, до сих пор не было толкача, который мог бы узнать о подобных потребностях наших товарищей женщин.
Первый что–то проворчал и взял в руки еще один документ.
— Тут один американский журналист, очевидно, весьма популярный на Западе, побывал в нашей стране и удивляется, что за обслуживание в ресторанах Загуреста. Он сообщает, что у нас не дают чаевых, и потому наши официанты грубят и плохо обслуживают посетителей.
Янкез сердито посмотрел на своего помощника:
— Не припомню случая, чтобы мне кто–то нагрубил, когда я обедал в «Сумадии» или в «Двух рыбарях». Только на прошлой неделе был в «Градском подруме» и ел там цыганское печение, жаркое по–цыгански, и слоеный вишневый струдель. Обслуживание было на высшем уровне.
Кардель прочистил горло:
— Ну, может быть, тебя, Зоран, обслуживали лучше, чем рядового туриста.
Янкез прорычал:
— Туризм надо развивать. Прекрасный источник твердой валюты. — Он сердито посмотрел на Иосипа. — Вот такого рода недостатки вы, товарищ, и должны устранять.
Он с ворчанием отложил бумаги.
— Но это все еще мелочи. На прошлой неделе водитель грузовика с мясоперерабатывающего комбината в Белбровнике получил задание доставить в Масенегро груз мороженого мяса. Когда он туда приехал, выяснилось, что все холодильники заполнены. И он выгрузил все мороженое мясо прямо на территории склада и вернулся в Белбровник. В такую жару мясо испортилось за четыре часа. — Он бросил сердитый взгляд сначала на Карделя, потом на Иосипа Пекича. — Почему постоянно происходят подобные вещи? Как же мы сможем опередить Соединенные Штаты Америки и Европейское Сообщество, если на всех уровнях работники боятся взять инициативу в свои руки? Водитель грузовика выполнил свое задание. Он доставил мясо и умыл руки. Ну почему, товарищи? Почему он не проявил инициативу, чтобы спасти ценный груз или в случае необходимости вернуться с ним в Белбровник?
Он что–то угрюмо проворчал и откинулся на спинку стула, как бы давая понять, что с этим вопросом покончено.
Александр Кардель оживился. Он сказал Иосипу с улыбкой:
— Вот ваше задание. Разъезжайте по всей стране, выискивайте неувязки, недостатки, ошибки руководства и доводите их до сведения тех, кто должен их исправлять.
Иосип спросил угрюмо:
— А если… если они не прислушаются к моим замечаниям?
Первый фыркнул, но ничего не сказал.
Кардель ответил весело:
— Завтра всем мужчинам, женщинам и детям в Народной Демократической Диктатуре будет объявлено, что ваше слово — закон. Вы подчиняетесь только лично товарищу Янкезу и мне. На вас не распространяются никакие законы, никакие ограничения, никакие постановления. Вы получите мандат, и все будут знать, что предъявитель его не ошибается.
Иосип совсем растерялся:
— Но… вдруг мне придется столкнуться с… э, ну каким–нибудь партийным руководителем или ну… каким–нибудь генералом или адмиралом? Каким–нибудь…
Кардель сказал с усмешкой:
— Вы подчиняетесь только нам, товарищ Пекич. В ваших руках вся власть. Товарищ Янкез не преувеличивает. Если честно, то хватит с нас статистики. Трансбалкания уже давно опережает Запад по производству продукции на душу населения: по выплавке стали, производству сельскохозяйственной продукции, добыче угля и нефти. Все это должно было привести нас к процветанию. — Он снова воздел руки в притворном отчаянии. — Но все это ни к чему не привело. У нас в магазинах нет даже такой ерунды, как… ну, как карандаши для бровей, в наших ресторанах отвратительно обслуживают. Все занимаются очковтирательством, и никого не волнует, приносит ли лавочка доход. Все боятся ответственности.
Перепуганный Иосип снова начал:
— Но… Но я, почему именно я? Что может сделать один человек?
— Товарищ, поймите нас правильно, — сказал Кардель с наигранным сочувствием. — Вы только первая ласточка. Если все пойдет, как мы задумали, мы найдем новых людей, которые, как мы полагаем, являются потенциальными толкачами. Ну, есть у вас еще вопросы?
Иосип Пекич с несчастным видом смотрел то на одного, то на другого, с ужасом представляя себе, что будет, если он откажется. Его взгляд остановился на угрюмом непреклонном лице Первого, и он внутренне содрогнулся: «Нет. И речи быть не может. Не стоит спорить с Зораном Янкезом». Он посмотрел на Александра Карделя и решил, что с ним тоже лучше не спорить, несмотря на улыбку на его лице.
Иосип осторожно начал:
— Из ваших слов я понял, что я… я могу критиковать любого человека в Трансбалкании, кроме вас самих. Но… но что, если мне придется столкнуться с кем–либо из вас? Ну, знаете… вдруг я сочту что–нибудь неправильным?
Второй рассмеялся и вставил свежую сигарету в изогнутый мундштук.
— Мы позаботились и об этом, товарищ. В Швейцарии на ваш счет положено пятьдесят тысяч общеевропейских франков. Как только вы почувствуете, что, продолжая разоблачения, вы подвергаете себя опасности, вы можете покинуть страну и найти убежище за границей. — Он снова манерно рассмеялся. — Но я и представить себе не могу, что с вашими полномочиями, имея неограниченную власть, распоряжаясь ресурсами всей страны, вы захотите уехать. Банковский счет в Швейцарии открыт только для того, чтобы придать вам уверенности.
Первый, излучая ярость, с мрачным видом шествовал по коридорам Министерства внутренних дел. На лице Первого ничего не отражалось, но вокруг него мерцал зловещий ореол опасности.
Велько Госняк, стоявший вместе с другим охранником на посту у кабинета Александра Карделя, вздрогнул при виде приближавшегося руководителя и пробормотал сквозь зубы:
— Осторожно, он в ярости. Как бы не отправил нас на соляные копи в Найроби или…
Но Зоран Янкез был уже близко, и Велько Госняк замолчал и вытянулся по стойке смирно.
Первый, не обратив на охранников внимания и грохнув дверью, вошел в кабинет.
Не успел его помощник отложить работу, как Янкез прорычал угрожающе:
— Ты знаешь, что по твоей милости натворил этот экспериментатор?
Кардель был достаточно близок к Первому и позволил себе притвориться, что не испытывает страха. Он улыбнулся и сказал:
— Ты имеешь в виду Пекича–младшего? Садись, Зоран. Выпьешь?
Второй повернулся на стуле и нажал несколько кнопок. Тотчас небольшая площадка в правом углу стола ушла вниз — и поднялась с двумя запотевшими стаканчиками.
Янкез гневно фыркнул, но взял один стаканчик.
— Вечно у тебя всякие западные штучки, — проворчал он. — Когда–нибудь ударит тебя током, и придется мне подыскивать другого заместителя. — Он опрокинул стаканчик в рот. — Если только я не начну искать его заранее, — добавил он зловеще.
Однако, распробовав напиток, он поджал губы и процедил:
— Где ты, Александр, достаешь такую прекрасную сливовку?
Кардель отпил немного из своего стакана и сказал весело:
— Этого я не открою, Зоран, но других тайн от тебя у меня нет. Подскажу тебе. Это сливовица, а не сливовка. Она не из Словакии. Но я боюсь, что как только ты узнаешь, где я ее беру, я буду тебе больше не нужен.
Он снова рассмеялся:
— Ну, что натворил наш юный друг?
Лицо Первого вновь помрачнело. Он прорычал:
— Ты ведь знаешь Велимира Крвенковского?
Кардель поднял тонкие брови:
— Конечно. Заместитель председателя в Секретариате сельского хозяйства.
Зоран Янкез грузно опустился в кресло и продолжал угрюмо:
— Я был с Велимиром в одном партизанском отряде. Это я привлек его к партийной работе, познакомил с работами Ленина, пока мы прятались в горах Масенегро.
— Да–да, — ответил Кардель. — Я хорошо все это знаю. Отличный партиец. Товарищ Крвенковский всегда поддерживал тебя на заседаниях Исполкома.
— Так вот, — зловеще прорычал Янкез. — Твой распрекрасный Иосип Пекич, твой толкач освободил его от обязанностей главного управляющего сельским хозяйством в Боснатии.
Александр Кардель откашлялся.
— Я как раз читаю его доклад. Создается впечатление, что производство сельскохозяйственной продукции в Боснатии за последние пять лет резко упало. О, товарищ Крвенковский, очевидно, обратил внимание на то, что дикие животные, и особенно птицы, уничтожают ежегодно тысячи тонн зерна и другой продукции.
— Ну и что? — проскрежетал Янкез. Он допил сливовицу и потянулся за вторым стаканчиком. — Какое это имеет отношение к тому, что этот тип, используя полномочия, которые ты, черт возьми, ему дал, освободил от занимаемой должности лучшего партийца в Трансбалкании?
Второй, конечно же, не преминул заметить, что теперь вся ответственность за эксперимент возлагается на него. Однако он ответил по–прежнему беззаботно.
— Похоже на то, что товарищ Крвенковский отдал приказ уничтожить любыми средствами всех птиц. Крестьяне получили десятки тысяч ружей, сети, яд.
— Ну и что? — зловеще спросил Первый. — Очевидно, у Велимира хватило ума догадаться, что таким способом он сохранит урожай от потерь.
— М–мм, — примирительно протянул Кардель. — Но он не обратил внимания на предупреждения тех специалистов по сельскому хозяйству, которые обучались на Западе. Создается впечатление, что дикие животные, и особенно птицы, требуются для сохранения равновесия в природе. Размножившиеся в огромных количествах насекомые–вредители уничтожили гораздо больше зерна, чем его съедали птицы. Ах, Зоран, — воскликнул он с кислой улыбкой, — я бы лучше поискал новое место для товарища Крвенковского.
Секретарь, сидевший в приемной, наконец взглянул на ничем не примечательного молодого человека, стоявшего перед ним.
— Да, — сказал он нетерпеливо.
Незнакомец ответил:
— Я хотел бы встретиться с товарищем Брозом.
— Вы, товарищ, понимаете, что комиссар один из самых занятых людей в Трансбалкании, — в голосе секретаря прозвучала насмешка. — Его время слишком дорого.
Незнакомец задумчиво посмотрел на сидевшую перед ним мелкую сошку.
— Вы так со всеми посетителями разговариваете? — спросил он спокойно.
Ошеломленный секретарь уставился на него. Затем внезапно нажал на кнопку в столе. Когда на вызов явился охранник, секретарь резко дернул головой в сторону посетителя:
— Петар! Вышвырни отсюда этого дурня, — приказал он.
Иосип Пекич грустно покачал головой:
— Нет, — сказал он, — вышвырните отсюда этого человека, — и указал на секретаря.
Охранник Петар переводил ничего не понимающий взгляд с одного на другого.
Иосип вынул бумажник, покопался в нем немного и взмахнул мандатом.
— Государственный толкач, — нервно сказал он. — По поручению товарища Зорана Янкеза.
Он посмотрел на мгновенно присмиревшего секретаря.
— Я не знаю, какую работу под стать вашим талантам мы сможем вам предложить. Но если я когда–нибудь узнаю, что вы занимаете должность, требующую работы с людьми, я… я… засажу вас в тюрьму.
Секретарь выбежал из комнаты раньше, чем Иосип успел сказать что–либо еще.
Иосип Пекич окинул охранника долгим взглядом, затем спросил упавшим голосом:
— Что вы здесь делаете?
— Ну как же, товарищ. Я — охранник.
Петар, и вообще–то не слишком сообразительный, растерялся.
— Вы не ответили на мой вопрос.
У Иосипа дрожали руки, и он засунул их в карманы. Петару пришлось подумать и вспомнить, как вопрос был сформулирован. Наконец он выпалил с торжеством:
— Как же, товарищ. Я охраняю товарища Броза и других от убийц. Я вооружен.
Oн с гордостью достал из кобуры подмышкой «микоян» с глушителем.
Иосип сказал:
— Идите к своему начальнику и скажите ему, что вы здесь больше не нужны. Комиссарам отныне не полагается охрана. Только при особых обстоятельствах. Если… если нашему народу отдельные комиссары не придутся по вкусу и их захотят убить, то, может, их и следует убить.
Петар смотрел на него широко открытыми глазами.
— Идите, — сказал Иосип с деланной резкостью и добавил, — какая дверь ведет в кабинет товарища Броза?
Петер показал и вышел. По крайней мере, он умеет выполнять приказы, подумал Иосип. Что происходит с мышлением полицейских? Были они такими до прихода в полицию, и работа лишь выявила присущие им черты? Или именно работа сделала их такими?
Он резко открыл указанную ему дверь. В кабинете был лишь один человек, который стоял, сцепив за спиной руки, и с явным удовлетворением разглядывал висевшие перед ним на стене диаграммы, карты и схемы.
Неприметный молодой человек прочитал подписи под диаграммами и тряхнул головой. Нерешительным голосом он произнес:
— Комиссар Броз?
Комиссар обернулся и нахмурился, не узнавая посетителя и не понимая, как он вошел без доклада. Он сказал:
— Да, молодой человек?
Иосип снова достал мандат.
Броз слышал о нем. Демонстрируя крайнюю предупредительность, Броз пододвинул Иосипу стул. Сигару? Глоток вина? Рад познакомиться с товарищем толкачом. Он много слышал об этом эксперименте, проводимом по инициативе товарища Янкеза при умелой поддержке Александра Карделя. По счастью, толкачу нечего делать на Трансбалканском металлургическом комбинате. Производство развивается столь быстрыми темпами, что весь мир — и Восток и Запад — потрясен нашими успехами.
— Да, — мрачно начал было Иосип, — но…
Броз вскочил на ноги и бросился обратно к стене, увешанной схемами и диаграммами.
— Взгляните, — он улыбнулся лучезарно. — На этой диаграмме показан рост выплавки стали. Видите, как кривая взмывает круто вверх? Наша статистика утверждает, что мы быстрыми темпами опережаем даже самые высокоразвитые западные державы.
Видя такой энтузиазм собеседника, Иосип начал почти извиняющимся тоном:
— Вот об этом–то, товарищ, я и пришел с вами побеседовать. Знаете, я тут потолкался в округе, э, в местных пивнушках, поговорил с молодыми инженерами и рабочими.
Комиссар нахмурился:
— Поговорили о чем?
— О вашей новой программе, — неуверенно ответил Иосип.
— Вы имеете в виду то, что мы пытаемся опередить Запад, используя все способы производства стали? — Комиссар понизил голос. — Я предупреждаю вас, товарищ, эта идея принадлежит самому товарищу Зорану Янкезу. Мы старые друзья и работали вместе еще до революции.
— Я знаю, — уныло ответил Иосип и подавил желание укусить себя за палец. — Однако… э, я не думаю, чтобы Первый подтвердил, что ваша программа была разработана по его инициативе. По крайней мере, раньше в случае каких–либо конфликтов этого не происходило.
Комиссар пролепетал, вытаращив глаза:
— Товарищ, это же государственная измена.
Иосип кивнул, но сказал расхолаживающе:
— Вы забываете, что по решению самого товарища Янкеза я… не могу ошибаться. Но оставим это. Перейдем к программе выплавки стали. Боюсь, ее пора сдавать в утиль.
— В утиль! — комиссар Трансбалканского металлургического комбината уставился н amp; посетителя, как на ненормального. — Вы сошли с ума. Весь мир потрясен нашими успехами. Круглые сутки работают не только наши ультрасовременные заводы, построенные с помощью зарубежных фирм, но и тысячи мелких плавилен, некоторые из них, расположенные на задворках предприятий, настолько малы, что там работает лишь горстка товарищей, наших граждан, школьники выплавляют также по несколько тонн стали в месяц на школьных дворах…
Недавно назначенный государственный толкач уныло покачал головой:
— Знаю, знаю. Тысячи таких крошечных плавилен работают… э… в тех районах страны, где нет ни руды ни топлива.
Комиссар посмотрел на него.
Молодой человек продолжал с видимым нежеланием:
— Школьники, которых отвлекают от занятий, собирают металлолом. И они приносят любое топливо, какое могут найти, а иногда воруют его на железнодорожных станциях. И чем больше лома и топлива они приносят, тем больше их хвалят. К несчастью, так называемый лом на поверку часто оказывается кухонной утварью, сельскохозяйственными орудиями и даже, в одном случае, рельсами с узкоколейки, проложенной к лесоразработкам. Товарищ Броз, рано или поздно, но придется возместить уничтоженную кухонную утварь, сельскохозяйственные орудия и прочий металлолом, который не совсем таковым является.
Комиссар начал с жаром протестовать, но Иосип Пекич пожал плечами и постарался добавить металла в свой не слишком уверенный голос:
— Но самое страшное не в том, что вы отрываете людей от работы и учебы и заставляете их плавить сталь там, где нет руды. Самое страшное в том, что, как мне сказали мои друзья инженеры, сталь эта, которая, может, и была бы чудом во времена фараонов, в наши дни мало на что пригодна. Вероятно, в конечном счете ее можно использовать для изготовления таких простейших сельскохозяйственных орудий, как мотыги и грабли, но в таком случае круг замыкается, потому что основным сырьем для этой так называемой стали и служат кухонная утварь, сельскохозяйственные орудия и тому подобное. Но использовать ее в современной промышленности нельзя.
Комиссар побледнел от злости. Опершись на сжатые кулаки, он наклонился над столом, глядя вниз на сидевшего перед ним посетителя.
— Товарищ, — язвительно прошипел он. — Я предупреждаю вас, товарищ Янкез интересовался нашими успехами. Кроме того, мы не только соратники, но и свояки.
Иосип Пекич уныло кивнул и продолжал дрожащим голосом:
— Об этом меня предупредили ваши подчиненные. Тем не менее, товарищ Броз, вы… короче, вы уже не комиссар Металлургического комбината. Я отправил рапорт товарищам Янкезу и Карделю.
В дверь постучали посреди ночи. Александр Кардель всегда знал, что это произойдет именно так.
Еще в те далекие времена, когда только начиналась его партийная карьера, когда цели, которые он себе поставил, заставляли его карабкаться, расталкивая и спихивая вниз всех на своем пути к вершине, он ждал этого каждую минуту.
Да, на первый взгляд он казался совсем иным: дружелюбным, веселым, спокойным и внешне отличался этим от других секретарей исполкома Партии. Всегда больно падать с высоты, независимо от того, умел ли ты пошутить снисходительно и непринужденно или нет.
Александр Кардель еще не спал, когда, вскоре после полуночи, его дверь загремела под ударами кулака. Совсем недавно он трясущимися руками выключил видеотелефон после более чем неприятного разговора с Президентом Союза Балканских Республик Зораном Янкезом.
В течение последних десяти лет Карделю удавалось успокоить Первого даже тогда, когда он был вне себя от ярости, что повторялось в последнее время все чаще и чаще. По мере того как усложнялась социально–экономическая структура Народной Демократической Диктатуры, по мере того как индустриализация в геометрической прогрессии умножала количество автоматизированных производств, руководить страной становилось намного труднее, чем раньше. Одно дело — с винтовками и гранатами в руках, после разрушительной войны, уничтожившей лучшую часть нации, захватить власть и даже удерживать ее, управляя неграмотными крестьянами и необученными рабочими. Однако для проведения индустриализации требуются ученые и технические специалисты. Любой олух может орудовать лопатой или выполнять простейшие операции на бесконечном заводском конвейере. Но в век автоматизации практически все рабочие должны иметь высокую квалификацию, для неучей работы нет. Население Народной Демократической Диктатуры давно уже не шло бессловесной толпой за своими вождями, и проблемы, которые возникали теперь, не так–то просто было разрешить.
Да, Первый все чаще приходил в ярость. Александр Кардель видел, что Янкез догадывается о многом — не понимая сути проблем, о которых ему сообщали планирующие органы. А неуверенный в себе человек, неважно, диктатор он или землекоп, чувствует себя подавленным.
Лицо Зорана Янкеза появилось на экране видеотелефона. Он был вне себя от злости и сразу набросился на своего помощника:
— Кардель! Ты понимаешь, что этот… твой идиот затеял на этот раз?
В глубине души Кардель испугался. С Первым было все труднее и труднее, особенно в последние дни. Он начал льстиво:
— Зоран, я…
— Не смей называть меня Зораном! И будь добр, не льсти после тех предательских советов, что ты дал мне за эти месяцы. — Первый был так разгневан, что его толстые щеки тряслись от ярости.
Кардель никогда не видел его таким рассерженным. Он сказал примирительно:
— Товарищ Янкез, я пришел к выводу, что мне следует посоветоваться с вами, не стоит ли нам лишить этого молодого смутьяна всех полномочий и отправить его…
— Меня не интересует, что ты собирался сделать. Я решил положить конец этой подрывной деятельности. Мне надо было еще тогда, когда ты сообщил мне, что он сын Любо Пекича, понять, что на самом деле он враг народа. Я знаю, что у Пекичей в крови. Я сам допрашивал Любо. Упрямый, нераскаявшийся, злобный враг революции. И сын пошел по той же дорожке.
У Карделя хватило мужества сказать:
— Товарищ, я думаю, что Пекич–младший заблуждается, а не совершает предательство осознанно. Я…
— Кардель, не смей называть меня товарищем, — прорычал Первый. — Я знаю, что ты замыслил. Почему ты дал этому провокатору, этому троцкистскому бандиту нелепые полномочия? Вы оба составили заговор, чтобы подорвать мой авторитет. Кардель, я обо всем доложу на секретариате Исполкома. Ты зашел слишком далеко.
У Александра Карделя были свои недостатки, но трусом он не был. Он сухо сказал:
— Прекрасно, гражданин. Но, может быть, вы мне скажете, что Иосип Пекич натворил на этот раз? Я давно не получал сообщений от него.
— Что он натворил? Ты, дурак, предатель и дурак, вообще не получал от него донесений. Он был в Македонии, где в полную силу идут работы по освоению целины.
Кардель поперхнулся, услышав это.
Янкез продолжал рычать:
— В течение трех лет погодные условия были таковы, что эти чертовы дожди никак не выпадали в соответствии с планом, отсюда все наши беды. Но этот дурак! Этот жалкий предатель!
— Что он сделал? — спросил Кардель, заинтригованный, несмотря на грозившую ему опасность.
— Да он попросту отменил всю программу. Говорил что–то о выветривании почвы. Какую–то ерунду насчет контурного земледелия. И даже требовал засадить лесами часть территории. Нес явную чушь насчет водоразделов. Он просто заворожил всех работников. Они его открыто поддерживают.
Кардель знал, что в прошлом Янкез был шахтером и не имел ни малейшего опыта работы на земле. Тем не менее план освоения целины был его любимым детищем. Он окидывал внутренним взором необозримые поля кукурузы, маиса, как называют ее американцы. Кукуруза накормит огромные стада свиней и крупного рогатого скота, так что в конечном счете Союз Балканских Советских Республик выйдет на первое место в мире по потреблению мяса на душу населения.
Первый продолжал бушевать. Кричал что–то о заговоре среди своих приближенных. О том, что они собираются свергнуть его, Зорана Янкеза, и продать революцию западным державам, но что ему, Зорану Янкезу, уже приходилось раскрывать такие заговоры. Он, Зоран Янкез, знает, что делать в таких случаях.
Александр Кардель улыбнулся иронично и сухо и резким щелчком выключил экран. Он вставил сигарету в маленький, похожий на трубку, мундштук, зажег ее и приготовился к неизбежному.
Вскоре после этого в дверь постучали.
Зоран Янкез сидел в своем кабинете в Министерстве внутренних дел, тяжелый армейский револьвер лежал у его правой руки, а слева стояла наполовину пустая литровая бутылка сливовицы и стакан с ъодой. Покрасневшими глазами Янкез сосредоточенно изучал бесконечные донесения своих агентов, иногда отрываясь, чтобы прорычать команду в микрофон. Несмотря на усталость после бессонной ночи, Первый чувствовал себя в своей стихии. Как он и сказал этому глупцу Карделю, ему такое не впервой. Не случайно Генеральным секретарем был именно он.
Янкез положил свою мясистую лапу поверх донесений. Он чувствовал поднимавшуюся в нем ярость. Он догадывался что в последнее время скорее всего был составлен заговор с целью подорвать его здоровье постоянными разочарованиями. Неужели нет никого, никого, кто снял бы с его плеч груз мелких забот?
Неужели он должен отвечать за все, что происходит в Народной Демократической Диктатуре? Принимать все решения единолично и следить за их выполнением?
Он рявкнул в микрофон:
— Соедините меня с Лазарем Йовановичем, — и продолжил, когда бритый череп начальника полиции появился на экране видеотелефона: — Товарищ, я даю вам последний шанс. Если за двадцать четыре часа вы не найдете предателя Иосипа Пекича, то ответите за это. — Он сверлил взглядом окаменевшего от страха собеседника. — Товарищ Йованович, я начинаю сомневаться в том, что вы действительно пытаетесь его найти.
— Но… но, товарищ, я…
— Хватит! — оборвал Первый. Он резким движением отключил аппарат и с минуту смотрел на него сердито. Если Йованович сам не сможет разыскать Пекича, он найдет кого–нибудь, кто сделает это. С ума можно сойти при мысли о том, что этому ничтожеству удалось скрыться. Операция проводилась тайно. Слишком уж разрекламировали раньше эту идею, чтобы теперь поднимать шумиху вокруг розысков толкача. Нужно было сделать все тихо.
Но! Первый вскипел от ярости. Если полиция не сможет найти преступника в ближайшие сутки, придется начать аресты и чистку партийных рядов. Все это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Да, он, Зоран Янкез, уже прошел через все это, и не однажды, хотя много веды утекло с тех пор. Предательства, заговоры и партийные чистки.
Раздался мелодичный звонок видеотелефона, и Первый щелкнул выключателем.
Появилось молодое лицо Иосипа Пекича, которого днем и ночью искали, бросив на это все силы секретариата внутренних дел. Молодое лицо, но, несмотря на удивление, Зоран Янкез все же отметил, что прошедшие месяцы оставили свой след на этом лице. Оно повзрослело и несло печать напряжения и усталости.
Прежде чем Янкез обрел дар речи, Иосип Пекич начал робко:
— Я… я понимаю, что вы, ну… разыскиваете меня.
— Разыскиваем? — промямлил вождь, чувствуя, что ярость отступила.
Пекич продолжал дрожащим голосом:
— Мне надо было закончить расследование. Видите ли сэр… этот эксперимент, который вы с Карделем начали…
— Я не имею к нему никакого отношения. Это все придумал Кардель, черт побери его глупость. — Первый едва не сорвался на крик.
— Да?.. Ну… ну, мне показалось, что вы действовали согласованно. Как бы там ни было, мне кажется, что события с самого начала развивались не по плану. Я… э… мы собирались выяснить, почему официанты грубят, почему рабочие, служащие и даже руководители занимаются очковтирательством, ищут козлов отпущения и тянут одеяло на себя, как любит говорить Кардель.
Янкез вскипел, но позволил продолжить. Вне всякого сомнения, начальник полиции Лазарь Йованович сейчас пытается узнать, откуда звонят, и предатель скоро будет под колпаком и не сможет больше наносить урон экономике Народной Демократической Диктатуры.
— Но, э… я обнаружил, что дело не просто в официантах или водителях. Это… э… происходит повсюду. Поэтому я в конце концов почувствовал, что пытаюсь лбом прошибить стену. Я подумал, что лучше начать… э… с азов и попытаться исследовать, как западные правительства справляются с подобными проблемами.
— Ну, — сказал Янкез так спокойно, как только смог, — ну и что? — Этот идиот сам лез в петлю. Молодой человек в замешательстве нахмурился.
— Честно говоря, я был удивлен. Конечно, я был знаком с образцами западной пропаганды — с тем, что я мог раздобыть в Загуресте, и с тем, что передают «вражьи голоса». Я был, разумеется, знаком и с нашей пропагандой. Честно говоря… я в обоих случаях составил собственное мнение.
Уже одно это было предательством, но Первый усилием воли заставил себя проговорить ободряюще:
— К чему вы клоните, Иосип Пекич?
— Я выяснил, что в одной стране правительство фактически платит своим крестьянам, то есть фермерам, за то, что они не выращивают зерновые. Это же правительство выплачивает дотации на зерновые, поддерживая цены на них на таком уровне, что они неконкурентоспособны на внешнем рынке.
Пекич–младший скривился в замешательстве.
— В других странах, например в Южной Америке, где уровень жизни, очевидно, самый низкий на Западе и где не хватает средств на развитие экономики, правительства создают огромные армии, хотя почти все они не воевали уже больше столетия и никакая военная опасность им не угрожает.
— К чему все это? — прорычал Первый. Безо всякого сомнения, Лазарь Йованович уже вышел на след этого изменника.
Иосип тяжело вздохнул и продолжал взволнованно:
— Возникают и другие неувязки, в которые просто трудно поверить. Например, металлургическая промышленность работает вполсилы, несмотря на нехватку изделий из металла, — таких, как автомобили, холодильники, печи. В периоды так называемых спадов закрываются практически новые современные заводы, люди лишаются работы, в то время как миллионы нуждаются в продукции, выпускаемой этими предприятиями.
Иосип продолжал сдержанно:
— Вот, сэр, я и пришел к выводу, что на Западе тоже возникают подобные проблемы. Основная — это политические деятели.
— Что? Что вы имеете в виду?
— То… — продолжал Иосип с мрачным упрямством, — я… ну, я не знаю, как было раньше, сто или даже пятьдесят лет тому назад, но по мере того, как общество становится все более сложным, более запутанным… Я думаю, что политики уже просто не в состоянии им управлять. Основные трудности заключаются в изготовлении и распределении всего того, что наука и промышленность научились делать. А политики во всем мире, кажется, с этим уже не справляются.
Зоран Янкез зловеще прорычал:
— Вы, что же, считаете, что я не могу управлять Союзом Балканских Советских Республик?
— Да, сэр, — подтвердил Иосип с готовностью. — Именно это я и хотел сказать. Вы, да и любой другой политик. Промышленностью должны руководить обученные, знающие технические специалисты, ученые, администраторы, а возможно, и потребители, но не политики. Политики должны знать все о политике, но не о промышленности. Однако в современном мире правительства начинают заниматься управлением промышленностью и даже сельским хозяйством. И они с этим не справляются, сэр.
Янкез наконец не выдержал.
— Откуда вы звоните, Пекич? — закричал он. — Вы арестованы.
Иосип Пекич откашлялся и сказал извиняющимся тоном:
— Нет, сэр. Помните? Я рядовой трансбалканец, и предполагается, что я, ну… должен поступать как все. Разница только в том, что мне была предоставлена такая возможность. Я в Швейцарии.
— В Швейцарии? — вскричал Первый. — Ты нарушил свой долг. Я всегда знал, что ты предатель, Пекич. Яблоко от яблони недалеко падает. Настоящий трансбалканец остался бы в своей стране и своим трудом продвигал бы ее вперед к светлому будущему.
Молодой человек забеспокоился:
— Конечно, сэр, — сказал он. — Я думал об этом. Но мне кажется, я сделал все, что мог. Видите ли, в течение последних месяцев под прикрытием своего мандата, я распространял воззвание среди инженеров, технических специалистов, рабочих, всех образованных, компетентных людей в Трансбалкании. Вас бы удивило, как они принимали его. Мне кажется, что это обрушилось на них, как лавина. Я имею в виду то, что политики не в состоянии управлять промышленностью, и что если Союз Балканских Советских Республик добьется каких–либо успехов, то лишь после того, как произойдут необходимые перемены.
Первому не оставалось ничего, как со злостью смотреть на экран.
Иосип Пекич нервно потер переносицу и добавил на прощание:
— Я просто подумал, что должен позвонить вам с последним донесением. Ведь не я же все это начал. Это была не моя идея. Это вы и Кардель предоставили мне такую возможность. А я… ну… просто толкал. — Его грустное лицо исчезло.
Зоран Янкез долго сидел, глядя на темный экран.
Посреди ночи раздался стук в дверь. Но, в конце концов, Зоран Янкез всегда знал, что когда–нибудь это произойдет.

Эксперт (перевод И. Можейко) 

От автора: 
Я передаю эту историю так, как ее услышал, не добавив от себя ни слова. Но должен признаться, что с тех пор, как я повстречал того парня, мои рассказы стали неотразимы для редакторов. Они настолько правдивы, что я и сам в них верю. 
Ростом он был чуть повыше пяти футов, весил около ста пятнадцати фунтов, а глазами был схож с заблудившимся щенком. При взгляде на лохматую бороденку становилось ясно, что в ней обожает ночевать моль.
— Я с удовольствием выпью в вашей компании, — ответил я. — Празднуете что–нибудь?
Он покачал головой.
— Не совсем так. Топлю печали.
Я разрешил ему пожать свою руку.
— Ларри Маршалл, — сказал я.
Он потряс ее.
— Ньютон Браун. Друзья называют меня Ньют.
— Что ж, значит, у вас тоже неприятности?
— Хотите сказать, что я встретил родственную душу, что вы тоже приползли в этот оазис искать утешение в рюмке?
— Прямо в точку попали, — ответил я, не обращая внимания на изысканный слог собеседника. — Послушайте…
И я поспешил выложить ему свои неприятности, прежде чем он займется рассказом о своих.
— Это все главный редактор. Я хотел, чтобы меня перевели в корпункт в Париже, понимаете? Хотел переменить обстановку. Но вы думаете, он назначил меня?..
— И это неприятности? — прервал он меня с печалью в голосе. — Поглядите.
Он протянул мне желтый листок бумаги.
— Так вот, главный редактор, — продолжал я, равнодушно разглядывая листок… — С ума сойти! Десять тысяч долларов!
Листок оказался чеком, выписанным от имени Американской Ассоциации производителей полотенец.
— И так всегда, — жаловался он. — Никак не могу пробиться к народу. Всегда что–нибудь да случается. Не мог же я отказаться от этого чека. Теперь они, без сомнения, положат мое открытие под сукно.
— Кто что положит? — спросил я, не сводя глаз с этого желтого листочка, за которым маячила куча зеленых банкнотов.
— Ясное дело. Ассоциация производителей полотенец, — вздохнул он. — За эти деньги они купили у меня сухую воду.
— Что купили? — недоверчиво спросил я.
— Сухую воду, — повторил он. — В ней заложены безграничные возможности. Революция в ирригации. Воду можно таскать в сетках. Я натолкнулся на эту идею, экспериментируя с легкой водой. Кстати, я исследователь.
И добавил совсем печально:
— Самый настоящий гений.
Теперь уж я не мог остановиться:
— А что вы собирались делать с легкой водой?
— Вы, наверно, слыхали о тяжелой воде. Ну а я пришел к выводу, что, если удастся создать легкую воду, я решу проблему тучности и похудания.
На какое–то мгновение глаза его загорелись. Мечта преобразила его.
— Боюсь, что не совсем вас понимаю, — сказал я.
— Это же проще простого, — ответил он. — Вы должны знать, что человеческое тело на девяносто процентов состоит из воды. Ну а если я смогу обычную воду H2O заменить на легкую, люди будут весить куда меньше. Просто, не правда ли?
Несколько секунд я пытался представить себе последствия этого открытия. Затем тряхнул головой, чтобы прочистить мозги.
— Не знаю, — сказал я, чувствуя, что пора воспользоваться его приглашением и выпить. — Но чем кончились ваши эксперименты с легкой водой?
Он снова вздохнул.
— Их прекратило правительство.
— Правительство?
Ньютон Браун кивнул:
— Вы, конечно, слышали, что тяжелая вода очень важна в ядерных реакциях. Ну, это же… проще простого, не так ли? Один эксперимент ведет к другому, вот так я и добрался до ядерной антиреакции на легкой воде. Тут–то мои исследования и прикрыли.
Я было начал:
— Антиреакция… — но он поднял руку, останавливая меня.
— Простите, Ларри, но я дал слово эту проблему не обсуждать. Тема занесена Пентагоном в разряд «чрезвычайно секретных».
— 0'кей, — сказал я. — Но послушай, Ньют, чего ты не бросишь к черту эту воду? Сначала легкая вода, потом сухая. Ты выбрал себе узкую дорожку.
Он сунул чек обратно в карман и ответил со вздохом:
— Что–то в этой жидкости меня всегда привлекало. Должна же она хоть на что–нибудь годиться. Не пить же ее.
Ньютон Браун постучал кулачком по стойке, чтобы привлечь внимание Сэма, и добавил:
— Я буду счастлив предложить средство для потопления наших бед. Знаете, я ненавижу пить в одиночестве, но обычно никто не хочет мне помочь — даже мухи. Через несколько минут они начинают жаловаться на головную боль.
Я ответил несколько двусмысленно:
— Ведь я — газетчик.
Сэм подошел к нам, и Ньютон Браун сказал:
— Два Джека Потрошителя, пожалуйста.
Сэм глаза выпучил от удивления.
— Как? Снова? И в это время дня?
Я заподозрил неладное:
— А что делает с людьми этот Джек Потрошитель?
Сэм осклабился.
— Завтра утром вам покажется, что вас выпотрошили, как курицу.
— Не возражайте, Сэм. — сказал Ньют. — Два Джека Потрошителя. Это тот камень, к которому надо привязать грусть, чтобы ее утопить.
Когда Сэм притащил выпивку в громадных бокалах, каких я сроду не видывал, я сделал опасливый глоток и чуть не задохнулся.
— С ума сойти!
Ньютон Браун расплылся от удовольствия.
— Не правда ли, великолепно? Я назвал смесь в честь известного разбойника. Основные составные части — яйца, ром, абсент, водка и соляная кислота.
— Соляная кислота?
— Соляная кислота, — повторил он. — Проще простого. Кроме того, здесь…
— Лучше не говори, — сказал я с содроганием и заглянул в бокал. — Вроде бы там кусок яичной скорлупы.
— Разве? Обычно она к этому времени уже растворяется. Кстати ты так и не кончил рассказ. Что там у тебя с редактором?
Я отхлебнул.
— Он подонок. Сейчас я многое бы отдал за то, чтобы вообще избавиться от газетной работы. К сожалению, это единственное, что я умею делать с тех пор, как кончил колледж. Иначе я не могу зарабатывать на пропитание.
Ньютон Браун принял дозу убийственной смеси, я последовал его примеру.
После того как мы пришли в себя, он почесал бороденку и сказал:
— А что ты думаешь о моем суперцеребрографе?
И, прежде чем я успел ответить, он продолжал:
— Да, вернее всего, ты ничего не думаешь. Я же тебе о нем не говорил.
Я сделал еще глоток, чтобы подкрепиться, и сказал:
— Валяй.
— Это не совсем мое изобретение, — скромно заявил он. — Я натолкнулся на него, когда проводил опыты с моей машиной времени.
Я сочувственно хихикнул.
— Еще машины времени тебе не хватало. Наверно, сплошные разочарования.
— Проще простого. Я же тебе говорил — стоит мне изобрести что–нибудь путное, как они покупают у меня права и кладут вещь под сукно. — Он отпил еще глоток Джека Потрошителя. — Черт бы побрал этот Международный союз историков.
— Что–то я тебя не понял, — признался я.
— Купили. И положили под сукно.
В голосе его звучало озлобление.
— Ты хочешь сказать… Ну да!.. А почему?
Он пожал узенькими плечиками и попросил Сэма налить еще два бокала.
— Они чуть с ума не посходили. Между прочим, я доказал, что Колумб никогда не открывал Америки. Даже моря в глаза не видал. Всю жизнь трудился в своей портняжной мастерской в Генуе.
Я не смог удержаться от вопроса:
— Так кто же тогда открыл Америку?
— Один грек по имени Попандополус. Впоследствии он открыл ресторан на Кубе. И это еще не все. Я могу сообщить, что Наполеон…
— Постой, — в отчаянии перебил его я. — Расскажи лучше о своем супердуперграфе.
— Сколько угодно, — ответил Ньют. — Ты, наверно, слыхал о церебрографии, или гипнопедии. Это метод обучения во сне. Смысл его в том, что к уху прикрепляется миниатюрный динамик и, пока студент спит, ему несколько раз проигрывают лекцию. К утру он уже знает ее наизусть.
— А какое это имеет отношение ко мне? — спросил я, допивая бокал.
Ньютон Браун кивнул Сэму, чтобы тот принес еще два бокала.
Сэм скорбно покачал головой и сказал:
— Мне бы вывеску здесь повесить: «Клиентам запрещается выпивать больше чем полпорции Джека Потрошителя».
Ньют и ухом не повел и продолжал, обращаясь ко мне:
— Проще простого. Мой усовершенствованный суперцереброграф подготовит тебя к новой профессии. Он действует по принципу гипноза, стимуляции желез внутренней секреции и сверхчувственного восприятия с помощью особого проигрывателя, работающего па больших скоростях. Гипноз улучшает восприимчивость твоего подсознания. За ночь ты приобретешь такие знания, как если бы всю жизнь посвятил изучению этого дела.
Я глядел на него во все глаза, запивая его слона Джеком Потрошителем.
— Ты хочешь сказать, что за ночь сможешь cделать из меня… скажем… водопроводчика, каменщика или кого–нибудь в этом роде?
Его плечики приподнялись и oпaли.
— И еще могу сделать из тебя специалиста по бальзамированию египетских мумий. Как это делается, я разузнал с помощью машины времени. Ты погрузишься и гипнотический транс, и проигрыватель будет нашептывать тебе на ухо. А наутро информация укоренится в твоем мозгу, будто ты всю жизнь с нею жил.
— Укоренится? — спросил я.
— Укоренится, — ответил он уверенно, и показал два пальца, что означало — еще по порции.
— И тебе останется только подать заявление, чтобы тебя приняли на данную работу. С чистым сердцем ты заявишь им, что у тебя большой опыт по этой части.
Я сделал еще один большой глоток. Постепенно меня окутывало туманом.
— Надо посмотреть, — сказал я.
— Отлично, сэр, — сказал он. — У меня записаны десятки различных профессий, и ничего не стоит добавить к ним еще сотню. Главное — выбрать.
— Ш–ш–шо–нибудь о–ош–ш–шобенное, — выговорил я. — Ш–ш–ш–шо–нибудь… у–у–у…
— Уникальное? — Он задумчиво покачнулся на стуле. Сэм принес еще по бокалу.
Когда утром туман рассеялся, я осторожно открыл один глаз, потом второй. Без всякого сомнения, меня полностью выпотрошили и забыли положить внутренности обратно. Я услышал визгливый голос: «…вслед за пережогом третьего двигателя. В этом случае, если в качестве топлива используется одноатомный водород, теоретически скорость выхода газов достигнет двадцати одной тысячи метров в секунду, тогда как в случае с обычным водородом теоретическая скорость не превысит пяти тысяч ста семидесяти метров в секунду. Разница, однако, заключается в том…»
— Радио, — простонал я. — Только этого мне не хватало. Почему бы им не обложить эти штуки специальным налогом?
Голос умолк, что–то щелкнуло. Я растворил глаза пошире. Это было не радио, а автоматический проигрыватель у моего изголовья. Я сел и, постанывая, выключил его. Проигрыватель производил странное впечатление.
Когда он заканчивал прокручивать последнюю пластинку, все начиналось сначала.
Я потряс головой. Каким–то образом эта штука должна была иметь ко мне отношение. Но она не имела.
Я встал и осмотрелся. Сквозь распахнутую дверь, ведущую в микроскопическое сочетание гостиной–столовой–кухни, я разглядел бородатого человечка, схожего с тряпичной куклой. Человечек спал на диване. Я постарался вспомнить, кто он такой.
— Ньютон Браун, — сказал я наконец. — Чокнутый изобретатель из бара Сэма.
Он открыл один глаз.
— Не ори на меня, — пожаловался он.
— Я же шепотом.
— А похоже было, что орешь.
Он открыл другой глаз.
— Кто ты такой?
Но я сначала отправился на кухню, открыл кран и подождал, когда пойдет холодная вода, чтобы напиться. Затем сунул голову в раковину и стоял так, пока не замерз.
— Великолепно, — простонал я.
Потом я вытерся насухо и сказал:
— Меня зовут Ларри Маршалл. Прошлым вечером мы встретились у Сэма и пили Джека Потрошнтеля. Как сюда пришли — не помню. А почему у моей кровати стоит проигрыватель?
— Проигрыватель?
С похмелья он казался еще ничтожнее, чем раньше.
— На столике у моей кровати.
Он покосился на меня и почесал бакенбарды. Жизнь меркла в его глазах. Наконец он произнес:
— Похоже, что это мой суперцереброграф.
Я щелкнул пальцами.
— Теперь вспомнил? Я сказал тебе, что хочу смотаться из газеты, и ты ответил, что можешь за одну ночь научить меня чему–нибудь путному. И ни черта не вышло. Интересно, куда я засунул аспирин?
Он опустил ножки с дивана и попытался принять вертикальное положение.
— Из чего ни черта не вышло? — спросил он. — Если найдешь аспирин, дай мне две таблетки.
— Из этой супердуперштуки. Думаешь, аспирин нам поможет? Ничему меня твой супердупер не научил.
— Послушай, давай говорить обо всем по порядку, — попросил он. — Голова у меня раскалывается, и я не уверен, что только из–за похмелья. А ты почем знаешь, что ни черта не вышло?
— А чему он меня научил? Какой я был вчера, таким и остался.
Аспирин нашелся в кухонном шкафу. Я взял три таблетки, налил в стакан холодной воды и запил их.
— Разве что голова стала трещать.
Я передал ему бутылочку с таблетками.
Наевшись аспирину, он сказал:
— Сейчас возьмем пластинки и посмотрим, чему ты научился.
Он передвигался осторожно, одной рукой цепляясь за стенку и другой поддерживая голову.
Я слышал, как он колдует с машиной. Затем через несколько секунд раздался грандиозный грохот. Он вполз обратно в гостиную и признался:
— Я их разбил.
Я сел на освобожденный им диван.
— А я–то думаю, почему такой шум? — язвительно сказал я и постарался сфокусировать глаза на ручных часах.
— Черт возьми, пора на работу! Редактор мне голову оторвет.
Он со стоном опустился на стул.
— И не мечтай об этом, — сказал он. — У тебя теперь новая профессия.
— Да? — рявкнул я. — Но пока я не узнаю, что это за профессия, не лучше ли мне зарабатывать на кусок хлеба с маслом старым способом?
Ньютон Браун покачал головой.
— Боюсь, ничего из этого не выйдет. Разве я тебя не предупредил, что мой суперцереброграф не только подготавливает тебя к новой профессии, но и заодно ликвидирует ненужную память о старой? Проще простого. Зачем забивать голову лишними сведениями?
Я выпучил глаза.
— Ты что, спятил? И у тебя хватает наглости заявить, что я забыл свое ремесло газетчика только потому, что ты подключил к моему уху свои паршивые пластинки?
Он откинулся на спинку стула и зажмурился.
— Умоляю, не ори. Попробуй напечатать что–нибудь на машинке.
Злой как черт, я подошел к моему старенькому уидервуду, стоявшему на столе. Я сел за машинку и неверными пальцами потянулся к клавишам. Посмотрел на клавиши, убрал пальцы и протянул снова.
— Когда печатают на машинке, сначала закладывают в нее бумагу, — раздался за спиной голос Ньютона. — Совершенно очевидно, что, какой бы ни была твоя новая профессия, умения печатать на машинке она не требует.
Я подпрыгнул на стуле. До меня наконец дошло, в какое положение я попал.
— Ты хочешь… ты хочешь сказать, что твоя идиотская затея в самом деле удалась? Что ты вышиб у меня из головы все, что я знал о журналистике? Что я теперь даже на машинке печатать разучился?
— Проще простого. Ты же этого хотел. И отныне ты эксперт срвсем в иной области.
— Но в какой? — взмолился я. — Я не знаю ничего, о чем не знал бы раньше.
В отчаянии я пробрался на кухню, открыл ящик, в котором держу инструменты, достал оттуда молоток и несколько гвоздей. Я принялся забивать гвоздь в оконную раму. Ньютон Браун подмигнул мне, когда я в третий раз подряд не попал по шляпке гвоздя, и печально покачал головой.
— Нет, ты ведь и не хотел становиться плотником.
Я хватил молотком по пальцу и бросился в ванную. Вторую неделю там протекала труба. Я уставился на трубу.
Пустой номер. Я не имел ни малейшего представления о том, как ее починить.
— Водопроводчик из меня не получится! — воскликнул я в отчаянии, вернулся на кухню, схватил сковородку и достал из холодильника два яйца. Когда я разбил яйца, оба желтка разлились.
Ньютон Браун наблюдал за мной с интересом.
— Сомневаюсь, чтобы из тебя вышел повар, — сказал он. — К тому же ты забыл положить масло на сковородку.
Схватив карандаш и лист бумаги, я принялся рисовать.
Он заглянул мне через плечо.
— Нет, не художник, — сказал он. — Проще простого, мы решили художника из тебя не делать.
Я сказал уже без всякой надежды:
— Может, я современный художник? Абстракционист?
Он почесал бородку, снова заглянул мне через плечо и содрогнулся:
— Нет, — сказал он. — Это даже не абстракция.
В отчаянии я бросил карандаш.
— Ничего не выйдет. Потребуется месяц, чтобы перебрать все возможные профессии.
Ньют согласился со мной.
— Может, и больше. Я не записывал, какие профессии освоены проигрывателем, а их было множество. Придется изобрести какой–нибудь метод определения твоей профессии. Погоди–ка, ведь ты хотел научиться чему–то уникальному. Может, из тебя вышел эксперт по плетению лыка?
— А может быть, я дегустатор вин? — спросил я с надеждой.
Он, глубоко задумавшись, закрыл глаза.
— Где–то здесь лежит ключ к разгадке. О чем мы говорили вчера вечером?
Я щелкнул пальцами.
— Мы говорили о твоем напитке. Может, мы решили сделать меня барменом?
Он спросил:
— Как приготовить «Красную Мэри»?
— Ты что, хочешь, чтобы Маккарти начал за мной охотиться? Я обращаю внимание только на стопроцентных американок.
Он помотал головой.
— Нет, ты не бармен. О чем мы еще говорили?
Я прижал ладони к пульсирующим вискам.
— Мы обо всем говорили. О сухой воде и легкой воде. О всех водах, кроме черной.
Несмотря на похмелье, он заинтересовался.
— Черная вода, — сказал он… — Ее очевидные преимущества, надо думать, ускользнули от моего внимания.
— Возможно, она пригодится тем, кому все равно, чем мыться, — разозлился я.
— Умоляю, — сказал он. — Ты забыл о моей головной боли. Когда же начнет действовать аспирин? О чем мы еще говорили? Именно здесь должен лежать ключ к тайне.
— Давай примем еще по две таблетки, — предложил я. — Мы говорили о том, как все твои изобретения попадают под сукно, о том, что Колумб орудовал в портняжной мастерской, о Международном союзе историков и еще о ком–то, кто запретил твою машину времени. И…
— Ой–ой–ой, — произнес он, избегая смотреть мне в глаза. — Давай в самом деле примем еще по две таблетки аспирина. У меня предчувствие…
Он не закончил фразы.
— Что с тобой? — рявкнул я.
— Машина времени, — сказал он. — Тебе хотелось овладеть какой–нибудь уникальной профессией. Я понял, что он сейчас скажет.
— О нет, не надо, — попросил я.
От автора:
Если только мне удастся удержать этого парня от внешних контактов и скрыть его от Вилли Ли или Артура Кларка, считайте, что я — самый удачливый человек на свете. Я уже говорил, что после встречи с этим парнем мои рассказы отличаются особой правдивостью. Я единственный из писателей–фантастов, кто может похвастаться знакомством с человеком, который специализируется по ремонту машин времени.

Радикальный центр (перевод К. Кузнецов) 

Первые смутные подозрения должны были бы зародиться у меня еще в тот раз, когда я зашел в забегаловку на углу и сказал Джерри:
— Дай–кa мне пачку курева.
Джерри знал мой сорт. Вот уже пять лет он перебрасывал мне сигареты через стойку.
— Слушаюсь, сэр, — сказал он. — Получите, мистер Майерс.
Я уставился на незнакомую упаковку.
— Какого черта, что это? — спросил я, не прикасаясь к пачке.
Джерри изобразил идиотскую улыбку.
— То, что вы просили, — ответил он.
— Я курю «Счастливый удар» — это часть моего имиджа, — сказал я мрачно. Мы не были с Джерри друзьями, просто общались несколько лет. Кроме того, этим утром времени у меня было только на чашку кофе.
— Вы просили «Курево», — сказал он.
Я посмотрел на Джерри. Наконец я взял пачку. На этикетке было написано: «Курево».
Я фыркнул, как если бы услышал неудачную шутку клерка, и перевернул пачку — просто чтобы посмотреть, что там есть еще. На торце было написано: «Если от каких–то сигарет вы и заработаете рак легких, то от «Курева» вы получите его наверняка».
— Хорошо, — сказал я. — Попробую.
— Все так делают. — Джерри снова идиотски улыбнулся.
Я не тонкий ценитель табака. Для меня эти сигареты ничем не отличались на вкус от любых других. Скорее всего я купил их с мыслью, чтобы можно было, выудив пачку из кармана, со словами «держи курево» кого–то угостить. «Тонкая» шутка.
Я нашел место, где смог опустить свой «фольксаэро», и продолжил оставшуюся до редакции часть пути пешком.
На витрине винного магазинчика поменялась экспозиция. Пара плакатов была весьма далека от традиционного изображения прихлебывающего из высокого бокала мужчины, за которым с восхищением следит страждущая богиня, сочетающая красоту дюжины секс–символов стереовидения на текущий день.
Один из плакатов изображал трущобного вида типа, который расселся на мусорной куче, прислонившись к кирпичной стене. В одной руке он держал полупустую бутылку и был явно пьян в стельку. Пьян, но счастлив. Глаза его скатились к переносице, а нижняя губа отвисла. Надпись гласила:
НОВОЕ КУКУРУЗНОЕ ВИСКИ
изготовлено не в Кентукки и не в Мэриленде. Выдержано ровно настолько, чтобы изготовителя не оштрафовали. При. перегонке мы не используем какой–либо особой воды, и если сусло в чане 'прокиснет — мы этого даже не заметим. Но убедись сам — ты остолбенеешь от
НОВОГО КУКУРУЗНОГО ВИСКИ.
Самогон с похмельем в каждой капле!
На другом плакате была изображена вечеринка в завершающей стадии. Несколько гостей валялись на полу. Две или три бутылки были опрокинуты. Битые и полупустые стаканы разбросаны по всей комнате. Было сильно накурено, и по крайней мере одна сигара тлела на ковре. Смысл надписи был вроде предыдущей.
Я хмыкнул и пошел дальше.
Поднимаясь в отдел городских новостей, я столкнулся в лифте с одной из копировальщиц. Папка с заметками в руке, серьезное выражение глаз. которое они сохраняют первый год после окончания школы журналистов.
— Привет, Счастливчик, — поздоровалась она. — Будь сегодня поосторожней с мистером Блакстоном. Он вышел на тропу воины.
— Руфи, — сказал я, — мы вежливо–с ответим–с на его вопросы, и тучи–с рассеются.
— Да уж постарайся, — сказала она, выскакивая на третьем этаже.
Итак, Блакстон вышел на тропу войны. Подобное случалось и раньше, но последний раз это было сразу же после моего успеха с материалом о Долли Теттере, и я избежал снятия скальпа.
На этот раз все могло быть иначе.
Не успел я пересечь порог кабинета, как прогрохотал залп.
— Марс! — возопил он. — Счастливчик Марс!
— Он самый, сэр, — серьезно сказал я, приближаясь к его столу.
— Что за вопиющее безобразие, тебе что здесь — клуб? Где тебя носит? Ты можешь быть любимчиком Уилкинза, но мне–то вешать лапшу на уши не надо!
— Да, сэр, — сказал я ему. — Работаю.
— Работает! — проблеял Старая Головешка. — Кто работает? Вся твоя работа — назанимать у всех, кто не знает тебя получше.
У начальства свои преимущества. Я оценил его тон легким смешком. Затем, дабы не подвергаться риску, снова стал серьезным.
— Мистер Блакстон, я веду расследование, и, мне кажется, это будет еще один ударный материал.
— Сачок лепетал то же самое еще неделю назад. — В его глазах светилась злость. — Говоря по чести, Марс, ты не смог бы найти материал даже о пожаре в собственном доме.
Тут уж я не выдержал.
— Да, сэр. Но в этой газетенке я единственный репортер, которого угораздило получить Пулитцера. К тому же угораздило дважды.
— Не напоминай мне об этом. Марс. Хочешь меня задеть? Признаюсь, два–три раза тебе незаслуженно повезло. Поэтому–то Уилкинз и настаивает, чтобы тебя не выгоняли. Но Пулитцеровская премия…
— Две, — вставил я.
— … еще не делает тебя газетчиком.
Как бы то ни было, но обороты он сбавил.
— Что там еще за ударная история?
В голове бешено запрыгали мысли. Старая Головешка был старейшим сотрудником «Джорнал». Южанин, он начинал в провинциальных еженедельных газетах… Трудный путь. Он знал, что я не газетчик, и я знал, что я не газетчик. И что раздражало его больше всего, так это то, что его зарплата почти равнялась моей. Я был самым высокооплачиваемым репортером в штате.
— Мистер Блакстон, — осторожно сказал я, — пока мне хотелось бы оставить все при себе.
— Готов поспорить, что хотелось бы. Не юли, Счастливчик Марс. Приблизительно, над чем ты работаешь?
Старое заклинание не сработало. Он знал, что я не газетчик, но, с другой стороны, я выдал такие две сенсации, каких в здешних краях и не видывали. Где у него была уверенность, что я не сделаю этого снова? Мог ли он выкинуть меня, испытывая судьбу? А если я пойду в «Ньюз кроникл» и передам им сенсацию года?
Я все еще пытался что–нибудь придумать, но за секунду сделать это было трудно.
— Это — преступление? — низким голосом подозрительно пробурчал он.
Очевидно, он не мог забыть ограбление банка, совершенное Долли Теттером. Когда оно произошло, у меня хватило здравого смысла убедить их в том, что я раскапывал всю эту историю неделями, а не наткнулся на нее случайно.
Но о преступлениях в городском Центре я знал не больше своей малолетней сестры. Кроме того, от одного вида бедолаги, надежно упрятанного за решетку, со стальными браслетами на руках и двумя полицейскими по бокам меня пробирает по коже мороз.
Мне хотелось, чтобы у Блакстона и мысли не возникло, будто я что–то разнюхиваю о делах мафии в городском Центре.
— Нет, сэр.
— Ну хорошо, Марс, а что это? Балаболка, мне не не нужны детали. Мне было бы достаточно общей идеи того, чем ты предположительно занимаешься, чтобы отработать зарплату.
Я прочистил горло.
— Ну, это больше похоже на заговор, сэр, — сымпровизировал я и задумался. А потом добавил: — Да, сэр.
— Заговор! В городском Центре!? Послушай, Марс, в этом городе последний коммунист умер от старости три года назад.
— Ну, это так, мистер Блакстон, но они не совсем коммунисты, сэр. — Я поколебался. — По крайней мере я так не думаю.
Выражение его лица стало менее воинственным и более осмысленным.
— Угу. Правые радикалы, а?
Ох–ох. В эти дела я тоже впутываться не хотел. Владельцы «Джорнал» не то чтобы совсем либералы.
— Ну, не совсем так, сэр. Похоже, что это… э–э… новая группа.
— Ни левые, ни правые?
— Да нет, сэр. — Я прочистил горло. — Можно сказать, радикальный центр.
Он долго смотрел на меня так, как если бы опустил в телефон–автомат последнюю монету и не туда попал.
— Марс, — наконец произнес он, — сугубо ради формальности. Хоть что–нибудь, что дало бы мне хотя бы смутное представление, черт побери, чем ты там занят. Приведи хоть один пример, что тебя подтолкнуло на это дело. Хоть что–нибудь, ты слышишь?
Мое воображение оседлало коня и припустило во весь опор. Теперь — пап или пропал. Старая Головешка явно не собирается удовлетвориться моим пышнословием.
Поддавшись импульсу, я вытащил пачку сигарет.
— Вы такое видали? — потребовал я.
— «Курево», — пробурчал он, глядя на нее. — Новый сорт? Ну и что?
Я многозначительно постучал указательным пальцем по упаковке.
— Как они смели себе позволить использовать городской Центр для гнусной атаки на американский образ жизни? Годами считалось, что сигареты — неотъемлемая часть нашего бытия, и, каких бы болячек у нас ни находила медицина, мы ее игнорировали.
— У нас здесь начинается множество пробных кампаний, Счастливчик, — сказал он, безучастно глядя на сигареты. — Центр страны. Средний большой город. Чтото в этом духе.
— Ага, — фыркнул я, — а такие нововведения, как «Новое кукурузное виски». Где это слыхано, чтобы виски было новым? Традиционно и бурбон и хлебная водка неизменно назывались «Старый кто–то там»: «Старый лесник», «Старый Дед», «Старый ворон» и так далее. Говорю вам, все это — чьи–то коварные происки.
— Подрывают устои под имиджем страны? — невесело спросил он. — Э–э, радикальный центр.
— Мне не хочется говорить о чем–либо еще, сэр, — ответил я. — У меня полно зацепок, но нужен срок.
Некоторое время он обдумывал услышанное:
— Хорошо, Счастливчик, — сказал он наконец с несчастным видом. — Предположим, ты — наш разъездной репортер. Разъезжай дальше.
— Есть, сэр! — полушутливо отсалютовал я и повернулся через плечо. Затем сгорбился и пошел на выход, пытаясь изобразить на лице тяжкий мыслительный процесс.
По существу мне это удалось, ибо я решал проблему, как сохранить за собой лучшую в городе работу. Несколько лет назад я вообще отбросил надежду устроиться на работу лучше, чем раскладывать банки на полке супермаркета. Эта — буквально свалилась мне в руки. Удержаться на ней больше года было просто чудом. А в чудеса я не верил, хотя дважды они происходили со мной.
Ну да ладно. Итак, начинать пить было еще рано. Тем не менее я отправился в «Дыру» и, взобравшись на высокий табурет, заказал Сэму «большую» темного пива.
Должно быть, это была первая кружка, которую он наливал в этот день. Пена была слишком высокой. Он взял лопаточку и сбил часть шапки, а затем отодвинул кружку, чтобы пиво отстоялось.
— Знаешь ли ты, сколько стоило пиво во времена, когда я только начинал пить? — уныло спросил я.
— Ага, — ответил он, — пятнадцать центов.
— А теперь целых сорок.
— Ага, — сказал он, вновь подымая кружку.
— А все инфляция, — сказал я обвиняющим тоном. — Правительство должно заморозить цены на товары первой необходимости.
Сэм наполнил кружку до краев и поставил ее передо мной.
— Сколько вы тогда получали? — спросил он.
Я задумался.
— Где–то восемьдесят долларов.
— Вам повезло. А сколько вы делаете сейчас?
— Почти три сотни. — Я взял пиво. — И мне необходим каждый цент. Я единственный человек в мире, который, всего лишь крутанув дверь заведения, ухитряется стать на десять долларов беднее.
— Все уравнивается, мистер Майерс. Знаете, сколько я должен сегодня платить хорошему бармену? Две сотни, и даже тогда он считает, что его ущемляют в правах.
— Ущемляют в правах?
— Ага. У него нет права пользоваться кассовым аппаратом.
— Не говори мне о твоих трудностях. У меня хватает своих.
— Мистер Майерс, вы не знаете, что такое трудности, — сказал Сэм, облокотившись передо мной на стойку. — За просто так вас бы не прозвали Счастливчиком.
— Неужели бы не прозвали, а?
— Нет, сэр. Я так считаю, я должен радоваться, что вы не играете с моими однорукими бандитами. В действительности доходами от них я оплачиваю аренду.
Моя кружка опустела наполовину.
— Должен тебе кое–что поведать, — сказал я. — Знаешь, Сэм, почему я не играю на твоих автоматах?
— Нет. Почему?
— Потому, что я должен сохранять свой имидж. Только никому не говори о том, что я тебе сказал.
Он ждал моих объяснений.
Я погрозил в его сторону пальцем.
— Сэм, удача приходит к удачливым. Когда люди думают, что она к тебе пришла, она действительно приходит. Это вроде как обладать собственностью; Как получать пенсию. И если ты вдобавок обладаешь здравым смыслом, то ты за нее держишься.
Он сморщил некрасивое лицо, осмысливая сказанное.
— Я так считаю, мистер Майерс, — произнес он, — все выравнивается, ну, как в теории вероятности. Возьмите, к примеру, те сто миллионов мужчин в стране. У каждого, в среднем, равные шансы на хорошее и плохое. Но заметьте, я сказал — в среднем. По ходу дела кое–кому из ребят не повезет так, что они пообломают пальцы, ковыряясь в собственных носах. Но, чтобы их уравновесить, существуют такие, как вы. Если бы вы свалились в отстойник, то нашли бы там перстень с бриллиантом, который кто–то уронил и канализацию днем раньше.
Я допил пиво и подтолкнул к нему кружку за новой порцией.
— Это ты так думаешь, — съязвил я. — Давай–ка я тебе расскажу, как все обстоит на самом деле.
— Хорошо, — он стал наполнять вторую кружку, — расскажите, как все обстоит.
— Как я уже говорил, удача может принести удачу. Пусть тебе что–то обломилось — все думают: «Ну что ж, о'кей, ему немного повезло». Но если через короткое время тебе привалит удача посолидней, то тут уже это производит впечатление. Все считают, что на твое плечо присела старая леди Фортуна. Отныне любая счастливая случайность становится частью твоего имиджа. Удача начинает приносить удачу. Ты встречаешь на вечеринке незнакомку. Но вокруг нее уже вьется с полдюжины мужчин. Когда ты со своей общеизвестной удачливостью проявляешь к ней интерес, они думают, что им здесь ловить нечего. Девушка твоя.
Сэм подвинул мне кружку с пивом и, заинтересованный, снова облокотился на стойку.
— Значит, вы считаете, что все происходит именно так?
— Да, — ответил я уныло. — Но никто об этом не задумывается, даже если потом удача оборачивается для тебя ведьмой на помеле.
— Ладно, — сказал Сэм, — может быть, оно и так. Но мне всегда было интересно, почему вместо того, чтобы цепляться за работу репортера, вы не уедете в Вегас покрутить там колеса? Ведь работа репортера вам, во всяком случае не по душе?
— Когда пиво стоит сорок центов за порцию, — мрачно проворчал я, — мне по душе любая работа, приносящая три сотни в неделю.
Сэм посмотрел на настенные часы.
— Эй, — воскликнул он, — сейчас будет Дуган.
Он повернулся и включил ящик для идиотов, не обращая внимания на выражение неприязни на моем лице.
— Тебе что, не нравится со мной беседовать? — прорычал я.
— Да нет, мистер Майерс, — ответил он, не переставая возиться с ручками настройки. — Это новый стереовизионный персонаж.
— Никогда о нем не слышал.
— Сейчас, через минуту начнется, — сообщил Сэм, хихикая в предвкушении. — Это новая передача. Предполагается, что он как бы герой, ну вы понимаете? Но внешность у него не то чтобы такая. На самом деле уродлив, как обезьяна. Ну спокойный у него такой характер, и вечно с ним что–то такое случается. Ну и девушки его не любят, и все такое. Он обыкновенный. И можно подумать, что все, кто смотрит стерео, ненавидят его за нахальство. Ну и отчасти это так. Но он не то чтобы деревенщина, вы понимаете? Он — герой. Только у него толком ничего не получается.
— То есть он что — новая звезда? — неприязненно поинтересовался я. — А что случилось с такими персонажами, как Кэри Грант и Рок Хадсон? Хорошие ребята, которые всегда, нравились девушкам.
— Хотите еще пива, пока не начался Дуган? — спросил Сэм.
— Да черт с ним, с Дуганом! — прорычал я и, слезая с табурета, швырнул ему доллар. — Мне нужно подумать о радикальном центре.
И тут у меня внутри что–то екнуло.
— Этот Дуган что–то вроде антигероя? — спросил я зло.
— Да–да, я думаю это так, — откликнулся радостно Сэм, пока диктор закруглялся с рекламой.
Тот ратовал за один из новых миникаров, импортируемых из Японии, и пренебрежительно отзывался о «динозаврах» из Детройта. Эта японская машина имела столько же приборов и хрома, как доисторическая фордовская модель «А», а ее стоимость была в два раза меньше, чем у самого дешевого кара на воздушной подушке. Я знал, что местами их распродажа идет бешеными темпами.
Я снова взобрался на табурет.
— Так тебе нравится этот тип, антигерой, а? — спросил я.
— Ага. Знаете, те парни, которых вы упомянули, ну, как тот Рок Хадсон, — все это такая мура! Они всегда богатые и красивые. Они знакомятся с девушками, и у каждого есть красивый дом; они разъезжают на итальянских спортивных аэрокарах и едят в этих роскошных ресторанах, где все еще есть официанты; шатаются по ночным клубам для миллионеров и пьют шампанское. А девушка? Она может свалиться со скалы, но чтоб при этом из ее прически выбилась хоть одна прядь — никогда! И вся эта мура кончается всегда одинаково: и стали они вмести жить–поживать да добра наживать.
— Не становись циником, Сэм, — сказал я ему, а себе под нос пробормотал: — Значит, сегодня в самых популярных стереошоу хорошие парни девушкам больше не нравятся.
На следующее утро мне не удалось добраться даже до стола городских новостей, чтобы отметиться у Блакстона. У дверей лифта, как всегда запыхавшаяся, меня поймала Руфи.
— Мистер Майерс, — взахлеб начала она, — я вас искала буквально повсюду.
— Тем меня нет, — заверил я. — Меня есть здесь.
— О, мистер Майерс, — она хихикнула, оценив шутку. — Вы всегда такой остроумный! Вас хотел видеть мистер Уилкинз.
— Ох–ох, — сказал я. — Вот я и сразу перестал быть остроумным.
Я направился вдоль по коридору к кабинету коммерческого директора.
Уэнтуорт Уилкинз, не в пример редактору отдела городских. новостей Блакстону, был журналистом новой шкоды. Оя получил в наследство большую часть «Джорнал» от своего отца, которую тот в свою очередь унаследовал от своего. Как рассказывают сотрудники–ветераны, папаша Уэнтуорта настоял, чтобы тот прошел все ступеньки в редакции снизу доверху. В результате неделю он был копировальщиком, неделю — репортером на побегушках, неделю — репортером по происшествиям, неделю — начальником копировального отдела, месяц — ночным редактором, месяц — редактором отдела городских новостей, и с тех пор и по сей день, зная дело от альфы до омеги, он был заместителем главного редактора по коммерческой части.
Не знаю, чем уж я это заслужил, но он мне покровительствовал. Будь на то воля Блакстона, я бы вылетел с работы через двадцать четыре часа или вылетал по крайней мере с недельной периодичностью с момента поступления на нее. Но старина Уилкинз верил в меня. Возможно, он ожидал, что в ближайшее время я снова притащу супербомбу и тяпну Пулитцера в третий раз, установив таким образом своеобразный рекорд в журналистике.
Я стоял перед дверным экраном и ждал, когда откроется замок. Услышав щелчок, я нажал ручку и вошел.
Мисс Паттон оторвала взгляд от стола и, прежде чем сказать мне: «Доброе утро, Счастливчик», холодно улыбнулась.
— Доброе утро, — ответил я. — Мистер Уилкинз хотел меня видеть.
— Верно. Заходи к нему, Счастливчик.
Я зашел.
Рабочему столу Уэнтуорта Уилкинза крупно повезло. Он был девственно чист — даже карандаша не найти. Когда его хозяину нужно было отдать какое–нибудь распоряжение, достаточно было сказать: «Мисс Паттон!» — и она тут же откликалась. Должно быть, микрофон был встроен в крышку стола. Где он прятал городской телефон, я не знаю.
Стол выглядел так, словно за ним никогда не работали. И он соответствовал хозяину. Уэнтуорт Уилкинз, казалось, понятия не имел о том, что такое работа. Даже то, как он одевался, подтверждало это впечатление.
— Сэр, — начал я, — тут одна из копировальщиц передала, что вы хотели меня видеть.
Он поднялся и поздоровался со мной за руку. Мистер Уилкинз у нас очень демократичен. Затем он сел обратно, вытащил из ящика ароматизированную бумажную салфетку, вытер ладони и выбросил ее в мусоропровод.
— Это было пару часов назад, Счастливчик, — сказал он, посмеиваясь. — Не хочешь же ты сказать, что появился в редакции на два часа позже меня?
Я мог бы ему сказать, что с утра мучался похмельем. Мог бы, но не сказал.
— Сэр, — начал я серьезно, — я занимаюсь интенсивным расследованием для нового очерка. Пожалуй, даже для серии очерков. Мне было необходимо отлучиться, ээ, вниз, в библиотеку.
— Ладно, присаживайся, мой мальчик. — Он провел пальцами по своим французским усикам сводника, как бы проверяя, насколько они отросли. — Черныш говорит, что в том, на чем ты носишь свою шляпу, завелась какая–то бредовая идея.
Он был единственным человеком в «Джорнал», который называл Старую Головешку Чернышом. Он вообще всех называл по кличкам, независимо от того, имел ее человек или нет. Это было одним из проявлений его большой демократичности.
— Видите ли, сэр, — сказал я как можно скромнее, — я всего лишь у истоков событий, которые могут иметь весьма серьезные последствия.
Он скептически посмотрел в мою сторону.
— Поразмыслив над всем этим, Черныш пришел ко мне с предложением.
— Да, сэр. — Кажется, мои акции растут. Возможно, мне удастся выжать из этой идеи серию очерков, особенно если они дадут мне в помощь кого–нибудь из стариков.
— Он предложил тебя выгнать.
— Да, сэр. — Кажется, мои акции падают. Нужно было срочно что–то говорить. — То есть я имел в виду, нет, сэр.
— Теперь с этим делом о заговоре и радикальном центре. Что ты можешь о нем рассказать, Счастливчик?
Я напустил на себя серьезный вид, самый серьезный, какой только мог.
— Ну да, сэр. Я думаю, что осуществляется какой–то план по дискредитации духовных ценностей нации. Потеря имиджа нации.
— А?! — Он снова потеребил свои холеные усы. Что бы этот возглас мог значить?
— Да, сэр, — продолжил я. — Когда я был маленьким, мы часто ходили в кино. Там мы все поголовно переживали за американских пионеров и ковбоев, сражающихся с индейцами. И когда в конце фильма появлялась кавалерия США со знаменосцем во главе, мы встречали их одобрительным свистом.
— Что ты хочешь этим сказать, Счастливчик? — Он неодобрительно посмотрел на меня.
— А сегодня дети в кино свистят индейцам.
— Кажется, я не совсем… — он оставил фразу неоконченной.
— Мистер Уилкинз, не знаю, как давно это началось, — подогревал я его интерес, — но процесс ускоряется.
— Видишь ли. Счастливчик, нужны какие–то примеры, а не общие слова. — В его голосе просквозило явное нетерпение.
Думай, Счастливчик Майерс, быстро думай. Соответствуй своей кличке. Стоит только потерять эту работу, мистер Забулдыга, и, после того как прекратится выплата пособия по безработице, ты закончишь жизнь, обслуживая автомат для чистки обуви.
— Хорошо, вернемся назад, — сказал я торопливо. — Возьмем, к примеру, Гэри Пауэрса и скандал с У–2. Когда русские его освобождали, то, возможно, считали, что мы его расстреляем. Вместо этого правительство предоставило ему высокооплачиваемую работу и воздало почести. Ордена даются героям. Очевидно, что пилот У–2 был героем. По–своему, но героем.
— Это было так давно, — грустно сказал Уилкинз.
— Конечно, но тенденции можно было проследить уже тогда. Будучи детьми, мы привыкли читать про Супермена и Бэтмена и отождествлять их с великими детективами. Но задолго до этого людям был присущ стадный инстинкт. Они взяли Бэтмена и отсняли телесериал.
— Счастливчик, — нахмурился Уилкинз, — боюсь, до меня не доходит. Никак не могу уловить, к чему ты клонишь?
Я и сам не мог. Или по крайней мере только–только начинал что–то улавливать по ходу собственных рассуждений.
— Ладно, — снова заспешил я, — возьмем другой пример из той же области. Романы про Джеймса Бонда, написанные этим англичанином…
— Яном Флемингом, — подсказал Уилкинз. — Было время, и я читал его триллеры.
— Конечно. Почти все читали. Это была сатира. Сатира, далеко выходящая за рамки смешного. Пародия на таких наших старых сыщиков, как Сэм Спейд, Майк Хаммер, Перри Мейсон и Ниро Вулф. Большая мистификация, которой зачитывались буквально все. Они устали — или их заставили устать — от старых асов криминалистики.
Мистер Уилкинз погрустнел.
— Счастливчик, — сказал он. — Я никак не пойму, какое отношение все это имеет к тому, что рассказал мне Черныш касательно твоего очерка о заговоре. Твое го — как ты там его называешь? — радикального центра.
— Да, так, сэр. Этот термин я взял из головы. Я не знаю, как они себя называют сами. Я даже не знаю, что у них на уме.
— У кого?
— У того, кто это делает.
— О небеса! Что делает?
— Подкапывается под «американскую мечту», разрушает имидж Америки, заставляет наши лучшие идеалы выглядеть глупо. — От негодования я хмыкнул. — Что случилось с Декларацией независимости? Кто отважится в наши дни встать и произнести что–либо подобное? Да его просто стащат с трибуны!
Мне казалось, что я сработал очень хорошо. Я уже и сам начинал верить в то, что говорил.
Уэнтуорт Уилкинз как бы в отчаянии покачал головой.
— Видишь ли, мой мальчик, пора опуститься на землю. Как ты конкретно собираешься вести это свое расследование?
На мгновение мне показалось, что я попался. Я придал своему лицу выражение, как если бы пытался сообразить, как получше представить якобы заранее составленный план. На самом деле я лихорадочно пытался уцепиться хоть за что–нибудь — в данном случае отлично сгодилась бы и соломинка.
— Сэр, — с серьезным видом сказал я, — возможно, мистер Блакстон попал в точку, когда упомянул о том, что в городском Центре предварительно обкатывается множество рекламных кампаний. Средний американский город, центр страны, ни восток, ни запад. Интуиция мне подсказывает, что эта компашка из радикального центра использует наш город для проверки.
— Проверки на что? — хмыкнул по–прежнему грустный Уилкинз.
Я посмотрел на него.
— Чего они пытаются достичь? — добавил он.
— Это заговор, — слабым голосом ответил я.
— Заговор против чего? Каковы их цели?
Вот тут–то я и попался. Голова отказалась работать. На ум ни черта не шло.
В конце концов Уилкинз снова покачал головой.
— Счастливчик, мальчик мой, билет ты вытащил несчастливый. Нельзя полагаться на то, что твои интуиция и нюх на новости всегда будут безошибочны. Не беспокойся, средняя зарплата сохраняется за тобой, а то, как ты отыскал жертву киднэпинга — похищенного ребенка Шульцев и потрясающие фотографии ограбления банка бандой Долли Теттера, навсегда останется в анналах журналистики.
Я постарался, впрочем не особо напрягаясь, выразить беспокойство.
— Вы думаете, мне стоит бросить это дело, сэр?
— Боюсь, что так, Счастливчик. Боюсь, что я на этом даже настаиваю.
— Хорошо, сэр. Хозяин — барин.
Он лучезарно улыбнулся.
— Не надо ставить так вопрос, Счастливчик. Здесь, в «Джорнал», мы все — одна команда. Работаем в одной упряжке. — Уилкинз снисходительно подмигнул. — Вот только, куда она будет тянуть, решает тот, кто сидит в моем кресле.
— Да, сэр. — Я поднялся, поняв, что свободен. И тут он меня убил одной фразой:
— Да, и напомни Чернышу, что сейчас ты свободен. Ну, на случай каких–нибудь поручений!
Я вздрогнул. Никогда не знаешь, каким пыльным мешком и из–за какого угла получить до голове. Другими словами, отныне я не был разъездным репортером и не мог разыскивать материалы для своих статей самостоятельно. С этого момента я должен был выполнять поручеяня Блакстона. И я был далек от иллюзий. Не пройдет и недели, как старый профи обнаружит, что я не способен отличить сенсацию от некролога. Он уже и так в этом сомневался.
У Старой Головешки присутствовало чувство юмора, или, по крайней мере, он так думал. Для первого раза он послал меня на банкет Армии Спасения — региональную встречу офицеров рангом от капитана и выше.
У меня тоже было чувство юмора, или, по крайней мере, я так думал. Перед началом банкета я подошел к докладчику и получил текст его речи. После чего сообщил ему, что у меня очень важная встреча, и, вильнув хвостом, исчез в направлении «Дыры».
Беда заключалась в том, что за очередной кружкой «темного» почему–то следовала другая, и в редакции я появился как раз перед тем, как пришла ночная смена.
Блакстон встретил меня сладенькой улыбкой.
— Счастливчик Майерс, гениальный лауреат Пулитцеровской премии, — пробурчал он. — Полагаю, от статьи о священниках, которую собирается написать сачок, раскалятся провода всех телеграфных агентств — от Рейтера до ТАСС.
Остальную часть беседы вспоминать мне бы не хотелось.
После ее окончания я вернулся к темному пиву Сэма.
К счастью, на следующее утро я был свободен. Немедленно бежать в редакцию нужды не было, и я отправился домой к Морту Циммерману, чтобы вытащить его из постели.
Он уставился на меня из дверей. Единственной его одеждой были пижамные штаны. Хилость шеи подчеркивала копна черных волос, которая с равным успехом могла бы служить тюфяком или блошиным зоопарком.
— Что тебе нужно в этот час ночи?
— Сейчас десять часов утра, — ответил я, пролезая мимо него в неопрятную гостиную.
— Черт побери, я пишу с полуночи и до рассвета!
— Знаю, — сказал я. Бросив несколько номеров «Циника» и «Мизантропа» на журнальный столик и сдвинув в сторону пачку «Иконокласта», я освободил себе место на диване.
— Мне нужно с кем–нибудь поговорить, — заявил я усаживаясь.
— Почему со мной?! — взревел он. — Кофе будешь?
— Да. А почему бы и не с тобой? Ты слабее меня и не смог бы выставить меня вон.
— Ничего себе шуточки с утра, — проворчал он, исчезая на кухне.
Пока он отсутствовал, я взял номер «Циника» и стал с грустью перелистывать страницы.
Передовица была посвящена момизму. Из того, что я увидел, можно было заключить, что большую часть материала автор взял из старой классической книги «Поколение насмешников», которая сделала написавшего ее Уайли несостоятельным и безвестным еще несколько десятилетий назад.
В другой статье развивалась мысль о создании организации «Ветераны будущих войн». Идея заключалась в том, чтобы начать выплату пенсий подросткам, дабы те могли насладиться материальными благами, пока достаточно молоды и здоровы. Задавался вопрос: почему ветеранскими льготами, устанавливаемыми правительством, должны пользоваться только те, кто выжил? Те, кто будет убит, должны их тоже получать, пока война даже и не началась.
Со вздохом я отложил журнал обратно на столик. В это время в комнате появился Морт с бумажным пакетом сахара и двумя чашками кофе, из которых торчали ложки.
Я взял чашку, зачерпнул ложкой сахар из пакета и кивнул на журналы.
— Все еще продаешь им свои заметки?
— Да так, по случаю, — равнодушно ответил Морт. Он уселся в мягкое кресло, не обращая внимания на бумаги и грязное полотенце, которые там уже лежали. — Конкуренция становится все жестче. Когда они только начинали выходить, можно было продать все, что ни напишешь. А сейчас в игру вступила куча профессиональных внештатных журналистов, вылетевших из других изданий. Тягаться с именитыми писателями мне не по плечу.
— А что случилось с журналами для мужчин? — спросил я угрюмо. — Ну, этими, которые обычно публиковали статьи о безразмерных купальных халатах и подобных вещах?
Он отхлебнул кофе, но счел его слишком горячим.
— Это был последний всплеск, — пробрюзжал он. — Некоторые выходят до сих пор, да и те перешли на заметки типа публикуемых в «Цинике» и «Иконокласте». Я тут продал на прошлой неделе одну штуку в «Проказливый плейбой» — как избежать призыва в армию.
— Как избежать призыва?
— Вот именно. Существует множество способов. Некоторые даже законны. Один из них — совершить хулиганский поступок. Стащить аэрокар или что–нибудь еще. Ты попадаешь на учет в полицию, а преступники в армии не нужны. Или можно «закосить» на медицинской комиссии, принимая сердечные стимуляторы. Или я знаю парня, который не возражал против призыва, но, попав на призывной пункт, стал все время шататься по баням. В конце концов он предстал перед местными медиками, которые его спросили: «Нравятся ли вам девушки?» Он ответил: «Надеюсь, у них все в порядке», и это был конец его военной карьеры. Потом…
— Мне все это известно, — прервал я. — Я имел в виду другое — мне странно, как они могли подобную статью напечатать?
Его косматые брови полезли вверх.
— А почему бы и нет? У нас свободная страна.
— И с каждым мгновением становится все свободней.
Он снова попробовал кофе, нашел, что тот остыл достаточно, и помахал в мою сторону ложечкой.
— Есть лишь одна причина, по которой существуют законы о воинской повинности, — сказал он с важным видом. — Все из–за того, что твои сограждане не настолько глупы, чтобы служить добровольно. Когда последний раз в нашей стране кто–нибудь пошел служить добровольно?
— Ну, есть кое–кто…
В ответ на мое замечание он неприязненно покачал головой.
— В наши дни те парни, которые идут в армию добровольно, настолько пустоголовы, что они там просто не нужны. Военным нужны люди хоть с толикой мозгов. Канули в Лету те времена, когда коэффициент интеллектуальности у сержантов был ниже девяноста.
— Некоторые идут в армию ради карьеры, — сказал я. — Через двадцать лет ты уходишь в отставку с пенсией и самыми разными льготами.
— Конечно, — согласился он, уже теряя интерес к предмету обсуждения, — но это только исключения. Они не идут из–за таких обветшавших понятий, как патриотизм. Они идут, чтобы застраховаться. И ты можешь себе представить, что это за люди, которые готовы в течение двадцати лет слушать армейский треп о том, что они здесь получат больше, чем где–либо, только потому, что не способны выжить на гражданке. — Морт презрительно фыркнул.
Он поднялся и отправился на кухню за очередной порцией кофе.
Когда он возвратился, я спросил:
— Морт, а над чем ты работаешь сейчас?
— Парочка вещей. Серия, отчасти касающаяся политики. Пахано–перепахано, но я даю это под несколько другим углом.
— И что там о политике?
Он поднял газету и сунул ее мне.
— Видел эту информацию о карманнике, который стал мэром городка в Новой Англии?
— Карманник?
— Ага. — Он горько рассмеялся. — Толстое полицейское досье. Он обнаружил, что для того, чтобы жить честно, ему необходима работа. То есть, если его не изберут, он будет вынужден опять воровать, чтобы заработать на жизнь. И даже если воровать для этого просто необходимо, то лучше делать это, сидя за столом, как это делают политики, а не шататься по театральным сборищам и ярмаркам штата.
Я уставился на Циммермана.
— Ну и как, выбрали?
— О да, все в порядке, выбрали. Под общий хохот — в кабинет.
— Боже праведный! — простонал я. — Куда катится страна?
— Просто избиратели наконец–то становятся такими же циничными, как и политики, — фыркнул Морт. — Ты представить себе не можешь, как много на сегодняшних выборах бюллетеней, где кандидатами внесены Пого–пого или Утенок Доналд.
— Я думал, главная тенденция — не голосовать вообще.
— Кто может их в этом винить? — продолжал оппонировать Морт. — Если даже на принципиальную кампанию собирается пятьдесят процентов потенциальных избирателей — уже необычно.
— Ну ладно, — согласился я, — но ведь, если избирателям не нравится то, что происходит, они могут поставить другого человека.
— А могут ли? — потребовал он ответа. — Старая песня, все это — фикция, когда оба кандидата обычно выступают за одно и то же. Сколько из них сдерживают свои обещания, укатив из округа? Ты голосуешь за человека, ибо он на твоей стороне против другого, но стоит ему усесться в кресло, как он преображается. Вспомни старые времена Джонсона и Голдуотера.
Он снова помахал ложечкой в мою сторону.
— Это один из вопросов, о которых я собираюсь написать. Растущий в людях цинизм — это отношение ко всему, что будут делать политики. Мы перестали ждать от них что–либо, кроме показухи. Счастливчик, со времен Вудро Вильсона в Белом доме не было ни одного настоящего романтика, он был анахронизмом и, возможно, немножко дурачком для битья.
— Хорошо, но ведь был Рузвельт, — слабо возразил я.
— Был ли? Знаешь, кто выдвигал его кандидатуру первый раз? Хьюи Лонг. Среди других больших политических машин; Тэмени–холл, Фрэнк Хейг, машина Келли–Нэша. А откуда он взял своего третьего вицепрезидента? Из Канзас–Сити, машина Пендергаста, Счастливчик, друг мой, как ты думаешь, что пообещал — а позднее и сделал — этим людям суперлиберал Рузвельт, чтобы заручиться их поддержкой? — Морт потихоньку распалялся. — А что мы имели с тех пор? Клоуны и вояки, которые проводили все восемь лет за игрой в гольф…
— Ну, — я неуютно поежился, — был еще Джон…
— А ирландская мафия, а? Это был тот самый единственный случай, когда Мэдисон–авеню действительно выиграла выборы. Когда общественный имидж и телегеничность значат больше, чем платформа и партийные принципы. Парень выиграл президентские выборы потому, что его соперник недостаточно чисто побрился перед телевизионными дебатами. Еще один большой либерал — первым одобрил фиаско в заливе Свиней и начал эскалацию войны в Азии. — Морт Циммерман фыркнул. — Должен признать, по крайней мере у него было чувство собственного достоинства. У него и у его семьи. Он не был одним из тех клоунов, которые пришли позже.
По–моему, его слегка занесло в сторону.
— Послушай, мы отвлекаемся от темы, — прервал я. — Мы говорили о цинизме избирателей.
— А почему бы им и не быть циниками? Ведь почти каждые два года всплывают новые случаи с полицейскими, которые оказываются самыми крупными грабителями и ворами города. Я могу отследить по годам. Денвер, Чикаго, Лос–Анджелес, Детройт, Айдахо–Фолс и еще масса недавних примеров. И это только в полиции. Цветочки по сравнению с коррупцией среди администраций.
— А я по–прежнему утверждаю, что избиратели могут их убрать, если захотят, — наполовину сердито сказал я.
Он покачал головой.
— Даже это становится невозможным. Ты знаком с избирательными законами, которые сегодня превалируют? Отныне в половине штатов третья партия попросту не может зарегистрироваться. В некоторых из них положение о выборах участия третьей партии вообще не предусматривает; в других условия таковы, что Республиканская партия Линкольна середины 1800–х годов не смогла бы даже бороться за власть, ибо ее кандидат не удовлетворил бы всем требованиям.
— Конечно, ты можешь голосовать за ту или иную партию, но они обе выступают за одно и то же. Давно ли существовала хоть какая–то разница между их национальными платформами?
В конце концов я сдался под его словесным огнем.
— Ладно, — сказал я, — вчера мне все это было бы более интересно. Сегодня я вынужден помечтать о чем–нибудь еще, помимо растущего цинизма избирателей.
— О? Что случилось, Счастливчик?
— Похоже, люди снова будут называть меня Чарли.
Его лицо стало вопрошающим.
— Сомневаюсь, что мое пребывание на работе продлится до конца недели.
— На самом деле, Счастливчик, — проворчал Морт, — ты никогда особо не был журналистом.
— Мне все об этом постоянно твердят, — вздохнул я. — Однако мне нужны деньги. Я — самый расточительный человек в мире. Я могу нырнуть в собственный бассейн на заднем дворе и вылезти оттуда, став беднее на три доллара.
Он странно на меня посмотрел.
— Как ты ухитрился откопать эту нашумевшую историю с банком и Долли Теттером?
Мне начинало становиться все равно.
— Моя младшая сестренка не знала, как достать кассету с пленкой из нового фотоаппарата, — впрочем, как и я, — поэтому мне пришлось отнести его в магазин. По пути обратно, снаружи здания Первого банка Америки, я столкнулся с Долли Теттером, или он столкнулся со мной. Он тащил одно из этих новых ракетных ружей с гироприцелом — типа базуки для бедных — и прикрывал спокойный отход троих парней из своей команды, которые только что взяли четверть миллиона.
Это застигло Морта врасплох.
— Так ты на все это просто наткнулся?
— Все правильно, — сказал я с полным самоосуждением. — Долли шмалял по двум группам полицейских — по одной вверх по улице, по другой вниз. А у полиции было что–то вроде скачек с препятствиями. На улице находилась масса невинных прохожих, а, кроме того, они стояли лицом к лицу с Врагом Общества Номер Один, опаснейшим преступником со времен легендарного Диллинджера. Они не настолько жаждали отработать свою зарплату.
— А что делал ты?
— Не знаю, что я делал. Просто стоял. Как бы застыл. Слишком испугался, чтобы броситься на тротуар. Я находился не далее чем в пятнадцати футах от Долли. Он был само хладнокровие. Еще что–то сам себе насвистывал, выпустив парочку тринадцатимиллиметровых ракет по полицейским, сначала в одну сторону, потом — в другую. Его люди выбежали с награбленным из банка и нырнули в бронированный автомобиль, который ждал на улице, пока они сделают дело. Ну, и я тоже сделал несколько снимков.
Морт с душевной болью закрыл глаза.
— Тоже сделал?
— Ага. Вспомни снимки.
— Я думал, ты снимал телеобъективом откуда–то там, — пробормотал он. — Продолжай.
— Итак, когда Долли меня заметил, он поднял свой гироракетный карабин — или что там у него было, — чтобы разок в меня пальнуть.
Глаза Морта вновь широко открылись.
— Но, очевидно, в обойме кончились патроны, а времени перезарядить у него не было. Забираясь вслед за своей командой в машину, он попытался схватить камеру, но к этому времени я вышел из столбняка и сделал шаг назад, немного поспешно, и шлепнулся прямо на задницу.
Как бы то ни было, я отнес фотоаппарат в отдел иллюстраций и оставил его старшему технику фотолаборатории. Я сказал ему, что там, возможно, есть что–то по поводу ограбления, но он лишь бросил взгляд на детскую камеру и вернулся к обычным снимкам, которые приносили штатные корреспонденты: улица снаружи банка, трое раненых полицейских, вскрытый сейф, взорванный Долли и его ребятами. Прошло немало времени, прежде чем они обнаружили, что на каждом из моих снимков все, как живое. К тому моменту я оправился от потрясений и зашел сюда, к тебе. Ты как раз работал над этой поистине детективной статьей о банде Теттера и имел всю неофициальную информацию. Таким образом, строго между нами, мы просто состряпали эту статью, и я взял и представил ее Блакстону. Вот так я и получил Пулитцера второй раз.
— И заплатил мне четыреста зеленых за то, что я ее написал, — простонал Морт. Он посмотрел на меня и закачал головой. — Просто не могу себе представить, что у тебя хватило мужества вот так вот стоять и снимать кадр за кадром все происходящее.
— Я не могу тоже. Не могу вспомнить, как я это делал. Камера была автоматическая — самопротяжка кассеты и все такое. Может быть, у меня просто дрожал палец.
— Слушай, — потребовал он, — а как ты ухитрился отыскать ребенка Шульцев? Ну, это дело с первой Пулитцеровской премией?
— Ты мне просто не поверишь, — ответил я, поднимаясь. — Ладно, пойду–ка я лучше по своим делам.
— О, грандиозно! — воскликнул он. — Это теперь, когда я совсем проснулся?! — Он взъерошил копну своих волос и обиженно высунул язык.
Я не отправился по своим обычным воскресным делам — прачечная, магазины и тому подобное. Мои чувства пребывали в расстройстве.
То, что должно было произойти, было очевидным. Старая Головешка Блакстон так и будет поручать мне задания для салаг. А я, в свою очередь, так и буду прокалываться на каждом из них. Все это не тот материал, который я мог бы принести к Морту Циммерману на обработку. Я мог себе позволить присутствие его призрака лишь в действительно больших статьях. За прошедший год я обращался к нему раз восемь–десять, включая оба известных случая, и каждый раз он с задачей справлялся. А почему бы и нет? Двадцатилетний свободный художник.
Покинув его дом и забравшись в свой «фольксаэро», я заметил мужчину, который уставился в витрину соседней бакалейной лавки–автомата, находившейся рядом с подъездом Морта Циммермана. Подобные витрины не настолько интересны, чтобы так пристально их разглядывать, но мое внимание привлекло не это.
У меня возникло смутное чувство, что мы знакомы и что надо бы поздороваться, но я никак не мог вспомнить его имя.
Я включил воздушную подушку и выжал педаль газа. Миновав полквартала, я вспомнил. Это было не совсем знакомство. Прошлым вечером я видел его в «Дыре». Он сидел в кабинке сразу позади меня. Мне он показался одиноким посетителем; покая там был, он ни разу не двинулся с места, а просидел до закрытия.
Не представляя себе точно зачем, я зашел в библиотеку. Думаю, у меня была смутная мысль попытаться найти что–нибудь новенькое, чем можно было бы привести в восторг Уэнтуорта Уилкинза. Приди я с по–настоящему взрывоподобной темой, то, вероятно, смог бы использовать Морта для написания статьи и сохранить свой имидж, если не перед Старой Головешкой, то перед коммерческим директором «Джорнал». Тогда я снова приобрел бы статус специального, корреспондента, то есть имел бы условия, когда фактически не нес бы ответственности перед Блакстоном и никому по–настоящему не, был бы подотчетен.
В библиотеке я ничего не нашел. Так или иначе, я непроизвольно занялся проверкой утверждений Морта о политике. При этом не, могу сказать, что политика когда–либо меня особо интересовала.
Насчет двухпартийной системы он был прав. Третья партия стала делом позапрошлых лет. Я проверил данные по местным выборам. С каждыми проходящими выборами партиям меньшинств становились все патетичней, а количество штатов, где они попадали в бюллетени, становилось все меньше. Прогибиционистская партия — одна из трех старейших в стране — была включена в бюллетени только в одиннадцати штатах и имела менее двадцати тысяч голосов. Социалистическая лейбористская партия — третья в стране по величине, набравшая почти миллион голосов при Юджине Дебзе, - на последних выборах добилась успеха в семнадцати штатах; правда, в некоторых из них регистрация кандидатов была чисто формальной — фактически они не баллотировались.
Не знаю, почему это вызывало мое беспокойство.
Мне это было неинтересно.
В то же время я просмотрел кое–какую статистику по преступности.
Количество преступлений, а особенно мелких и среди несовершеннолетних, росло не как–нибудь, а в геометрической прогрессии. Количество же наказаний, очевидно для компенсации, уменьшалось почти с той же скоростью. Какой–нибудь молодой подонок мог натворить все что угодно, кроме, быть может, убийства или крупного ограбления, и отделаться тем, что его лишь слегка пожурят. К тому времени, когда он станет завзятым нарушителем, может статься, у него появятся покровители, которые замяли бы и более серьезные дела.
Идей, которые могли бы произвести впечатление на Уилкинза, у меня не было. Старо как мир. Подобной статистикой людей забрасывали так долго, что она просто перестала их волновать.
Мне пришло в голову, что существует множество вещей, которые перестали волновать людей. Вещей, которыми они были сыты по горло и к которым они относились с цинизмом.
Наступал разгар дня. Я сказал себе: «Шабаш», решив отправиться в «Дыру», как только получу чек с зарплатой.
По совпадению, когда я выходил из библиотеки, вдоль по улице прошел человек, которого я видел у автоматической бакалеи рядом с домом Морта Циммермана.
В заведении Сэма я болтаюсь, по сути дела, по двум причинам. По трем, если учесть тот факт, что он гасит мои чеки. Остальные две — это темное пиво и то, что заведение находится в боковой улочке, где всегда можно найти стоянку.
Я нашел свободное место, выключив воздушную подушку, опустил «фольксаэро» и зашел в «Дыру».
Пока я забирался на свой обычный табурет, Сэм продолжал вяло протирать стойку бара тряпкой.
— Хай, мистер Майерс, — поздоровался он. — Тут сегодня один парень спрашивал о вас.
— Обо мне? — сердито переспросил я.
— Угу. — Он взял кружку и направился к крану.
— Что ему было нужно?
— Я так и не понял, — сказал он. — Мне показалось, что он больше хотел узнать о вас, нежели чем, где вы находитесь или когда вы обычно сюда заваливаетесь.
— Странно, почему он искал меня не в редакции?
— Мистер Майерс, нет ли у вас каких–нибудь врагов? — спросил Сэм.
— У меня? Да кому я нужен!
— Ага, — он кивнул головой, как бы соглашаясь, — пожалуй, что так.
— Да так оно и есть! — гаркнул я, неожиданно разозлившись. — Представь на секунду: что если я буду иметь дело с выпивкой у кого–нибудь еще?
— Господи, мистер Майерс! — воскликнул Сэм с широко раскрытыми глазами. — Да я не имел в виду ничего такого. Вы — мой лучший клиент.
— Ха! — фыркнул я. — Так что там с этим парнем?
— Он задал кучу, ну, вроде как наводящих вопросов.
— Каких именно?
— По большей части не припомню. Да и ответов дать я на них не мог. Вроде того как, над чем вы сейчас работаете, о чем вы мне говорили. Черт, я только–то и сказал ему, что вы вообще никогда не говорите чего–то, заслуживающего особого внимания.
Я одарил его долгим пристальным взглядом.
Кто–то вошел и проскользнул в кабинку, находившуюся как раз за моей спиной. Я обернулся, но громила с ничего не выражающим лицом был мне незнаком.
Кружка следовала за кружкой. Вечер тянулся медленно, Сэм был не очень занят, а потому большую часть времени слушал мое нытье. Выплакав в его жилетку все, что накопилось, я завел речь о вещах, которые мы обсуждали с Мортом Циммерманом с утра. О цинизме в обществе по отношению к политике, уменьшении процента голосующих среди избирателей и тому подобных делах.
Сэм в основном выражал свое согласие.
Когда я наконец рассчитался, снаружи был темно, а внутри у меня приятно.
О громиле, сидевшем позади меня в кабинке, я уже забыл. Когда я соскользнул с табурета, он тоже расплатился по счету и последовал за мной.
Пивом я нагрузился изрядно, и меня слегка заботило: не лучше ли поймать автокэб, а «фольксаэро» оставить там, где он стоит.
Но редкий пьяница оставит свою машину только из–за того, что он перебрал. Я к их числу не отношусь.
Добравшись до того места, где я припарковал маленький аэрокар, я обнаружил там незнакомца; который небрежно прислонился к моей машине. Только это был не незнакомец. Это был тот самый тип, которого я видел рядом с домом Морга, а позже возле библиотеки, не говоря уже о том, что накануне вечером он сидел в кабинке за моей спиной.
Сзади доносились шаги похожего на бандита мужчины, который–иройел вечер в той же кабинке сегодня, прихлебЫвая выпивку и слушая наши с Сэмом разговоры.
Можете оценить, как быстро я соображаю. Только теперь до меня стало доходить, что пахнет жареным.
Я ковылял вдоль улицы небольшими зигзагами, прикрыв, чтобы лучше видеть, один глаз.
— Значит, так, э–э, Майерс, — вкрадчиво промолвил тот, что прислонился к машине. — Ты не можешь не совать свой шнобель в чужие дела даже после того, как тебя предупредили?
Я услышал, что шаги за моей спиной неожиданно участились.
Силясь добраться до машины, чтобы опереться хотя бы одной рукой, в обычной ситуации я сделал бы «зиг»… но я сделал «заг».
Мимо моей головы просвистел кулак и, даже не задев первоначальной цели, ударил по другой голове — того, кто только что говорил.
Я до сих пор затрудняюсь четко восстановить в памяти последующие несколько минут. Лишь смутно припоминаю колоссальной силы удар ногой, направленный в мои ребра в тот самый момент, когда я споткнулся и упал на одно колено. Не менее смутно я припоминаю жуткий звук, как если бы об асфальт раскололи арбуз, когда нападавший, промахнувшись, потерял равновесие и врезался головой в тротуар. А также — хрипы, стоны, рычание и звуки беспорядочной возни, пока они старались хоть как–то скоординировать свои действия, пытаясь добраться до меня. И — о да! — мои собственные вопли ужаса, по мере того как все эти события происходили одно за другим.
Наконец–то я услышал, как кто–то бежит в нашу сторону.
Это были Сэм и два или три посетителя «Дыры».
Сэм что–то орал. В правой окорокообразной руке он сжимал жесткий резиновый шланг от бочки. Когда он опустил его на голову одного из нападавших — того, что был еще способен сидеть на краю тротуара, — меня передернуло.
После того как страсти немного поостыли, Сэм уставился на меня.
— У вас ни одной царапины, — обвиняюще произнес он. — Как такое может быть?
— Ни одной? — переспросил я, придерживаясь сбоку за аэрокар.
— Что случилось? — потребовал он.
— Откуда я знаю?
Сэм смотрел на меня. Как и остальные.
Очевидно, мой ответ не удовлетворил никого. Я прочистил горло и сказал:
— Похоже, они вроде как бы поколотили друг друга… случайно.
Сэм по–прежнему смотрел на меня.
— Итак, удача приходит к удаче, а? — проворчал он. — Все, что я могу сказать: ваши удачи, должно быть, регулярно сходят с конвейера.
Когда на улицу ворвались полицейские машины, вызванные Сэмом по телефону, произошло еще несколько неуклюжих стычек. Нам всем пришлось помогать упаковывать обоих налетчиков. Полицейские задали мне кучу путаных вопросов, на которые я дал кучу не менее путаных ответов, которым они явно не поверили.
Наконец я добрался до дома и завалился спать.
Следующий день был рабочим. С натяжкой можно было считать, что в редакцию я пришел почти вовремя.
Очевидно, расположение духа у Старой Головешки было не таким уж плохим. Он дал мне поручение сходить в зоопарк и написать заметку о новорожденном бегемоте. То, каким ехидным тоном он это сделал, я проигнорировал.
В течение некоторого времени я простоял рядом с бассейном для бегемотов, уставившись на новорожденного. Дальше того, что он выглядел как маленькая копия своей мамаши, мои мысли не шли.
— Как его зовут? — спросил я у смотрителя.
— Кого?
— Детеныша.
— Пока никак.
Я еще немного посмотрел на бегемотика.
— Сколько он весит? — наконец спросил я.
— Откуда мне знать?
Я бросил это дело и вернулся в редакцию, где сказал Блакстону, что никакой заметки о бегемотике не может быть.
По сравнению с тем, что было утром, его настроение упало. Он бросил на меня сердитый взгляд. На столе перед ним лежал экземпляр газеты «Ньюз–кроникл» — нашего заклятого врага. Он прихлопнул его тыльной стороной руки.
— Глянь–ка на эту сенсацию! — громко проблеял он. — На нашем собственном заднем дворе при покушении на убийство, во время вооруженного нападения, задержаны Лагз и Бенни Онассис. Самые крутые боевики в списках преступного синдиката. И что мы имеем? Ни слова о происходящем! До чего дошла наша полицейская хроника, Марс?
— Но, мистер Блакстон, я не отвечаю за полицейскую хронику, — слабым голосом ответил я.
— И слава Богу! — прорычал он. Редактор снова уставился на газету. — Лагз и Бенни! За пределами Чикаго о них редко что–нибудь услышишь. Должно быть, их послали сюда с особым заданием. Очевидно, чтобы покончить с этим… этим Чарлзом Майерсом. — Его речь стала медленной. — Чарлз Майерс? — Он посмотрел на меня, его лицо стало принимать угрожающий вид. — Счастливчик, как тебя зовут на самом деле?
Я прочистил горло.
— Чарлз.
Он закрыл глаза и долго их не открывал. Я предполагаю, он считал про себя.
Когда он их наконец–то открыл, то очень спокойно спросил:
— Почему Сачок не позвонил?
— Я забыл. Мне не пришло в голову, — добавил я извиняющимся тоном. — Прошлым вечером я был вроде как выпивши.
Он закрыл глаза еще на некоторое время. На этот раз он не считал. Его причитания походили скорее на молитву.
— Счастливчик, — наконец произнес он, — возможно, мы еще сможем что–то спасти. Почему эти два горовореза на тебя набросились?
Я покачал головой, пытаясь хоть как–то быть полезным.
— Не знаю, мистер Блакстон. Действительно не знаю.
— Подумай, не могли ли они быть старыми дружками бандитов Долли Теттера или, возможно, похитителей, которые пытались стащить ребенка Шульцев?
Не говоря ни слова, я покачал головой.
Он снова закрыл глаза.
Наконец, на этот раз не поднимая век, он произнес ровным голосом:
— Ты уволен, слышишь? Меня не волнует, что там говорит Уилкинз. Или Сачок, или я. Если он не позволит мне тебя уволить, я подам в отставку. Забирай из стола свои манатки и убирайся отсюда вон, ты слышишь?
Я подошел к своему столу и пристально его осмотрел. Ничего такого, что нужно было бы забрать с собой, там не было.
Поэтому я покинул комнату городских новостей и направился к лифтам.
Как всегда запыхавшаяся, меня догнала Руфи.
— Ох, мистер Майерс, я поймала вас как раз вовремя. Вас как можно скорее хочет видеть мистер Уилкинз.
Я задумался. А стоит ли беспокоиться, чтобы увидеть Уэнтуорта Уилкинза еще раз? Возможно ли, что мне удастся спасти работу? Нет. На этот раз Старая Головешка действительно меня достал. Даже если Уилкинз и заступится, долго продолжаться это не может. Не с Блакстоном на моем хвосте. Будь я даже приличным репортером, ожидать, что я смог бы выстоять против собственного редактора городских новостей, было бы глупо. А посему — какой толк? Он уже дал мне понять, в чем заключается редакторская немилость — Армия Спасения и новорожденные бегемоты.
Тем не менее я направился к кабинету Уилкинза. Как только я встал перед дверным экраном, замок тут же щелкнул.
Когда я вошел, миссис Паттон поспешно произнесла:
— Мистер Майерс, мистер Уилкинз ждет вас.
Однако — «мистер Майерс». Уже не «Счастливчик».
Я зашел в sanctum sanctorum.
Уилкинз сидел за своим блестящим, как зубы овчарки, столом, в окружении двух незнакомцев, которые вполне могли сойти за его близнецов. Троица живьем олицетворяла несколько миллионов долларов.
Уэнтуорт Уилкинз — как никогда демократичный и общительный — встал из–за стола. Пожав мою руку, он забыл после этого протереть свою. Куда уж больше демократия.
— Джентльмены, — произнес он, — это Счастливчик Майерс, наш дважды лауреат Пулитцеровской премии. — Он взглянул на меня. — Э–э, Счастливчик, вот этот джентльмен: — из Большого Нью–Йорка, а вот этот, — из Вашингтона. По причинам, которые ты уяснишь себе позже, сегодня мы обойдемся без имен.
Причины, видимо, были своеобразные. Мое–то имя он только что назвал.
— Пожалуйста, Счастливчик, присаживайся. — Он прямо–таки светился.
Я взял стул.
— Просто на всякий случай, если вы еще не в курсе — мистер Блакстон несколько минут назад меня уволил, — прочистив горло, сказал я.
— Из–за этого дела прошлым вечером?
Я кивнул, в моем горле встал ком.
— Хорошо, — ответил он.
Чего уж тут хорошего? Может быть, удастся найти работу в каком–нибудь дешевом кафетерии, где не могут себе позволить купить посудомоечный автомат.
— Уэнти, — произнес один из безымянных джентльменов, глядя на часы, — не пора ли перейти к делу?
Я посмотрел на Уэнтуорта Уилкинза. Мне никогда не приходило в голову, что у него тоже есть кличка. Однако ж — Уэнти!
— Хм–м, — Уилкинз кивнул головой, наводя ногтем лоск на свои усы. — Конечно. — Он продолжал лучезарно улыбаться. — Счастливчик, мальчик мой, после того, как прошлым вечером ты проявил изрядную силу духа и сообразительность, мы тут еще разок кое–что прикинули.
— Сообразительность, — повторил я.
Уилкинз кивнул, и то же самое сделал его сосед справа. Сосед слева сохранял задумчивый вид.
— Несмотря на преимущество нашего положения ввиду того, что ты — известный журналист, удайся тебе… э–э… приостановить рекламный ажиотаж, это могло стать весьма… э–э… обременительным, Счастливчик.
Возможно, в том, что он говорил и таился какой–то смысл. Пока же обнаружилось, что мне лучше держать рот на замке и сделать вид, что понимаю происходящее.
Я навесил замок и сделал вид.
— В общем так, — оживленно продолжил Уилкинз, — как только стало очевидным, что ты хотел бы быть на нашей стороне, мы решили тебя принять.
Слово «принять» можно толковать по–разному.
Я держал рот на замке и делал вид.
Он стукнул ухоженным пальцем по столу.
— Мы обнаружили, что ты помимо уже хорошо известной журналистской интуиции — почти невозможно в это поверить, — весьма компетентен в, э–э, потасовках.
Он обернулся к собеседникам.
— Представляете, голыми руками уделать двух лучших боевиков, которых только смог нам прислать Чикаго!
Тот, что был справа, выразил согласие. Тот, что слева, сохранял задумчивый вид.
Уилкинз повернулся ко мне.
— Но самое большое впечатление на меня произвело то, как ты повел, себя с полицией и прессой, — он оценивающе хихикнул, — включая наше собственное издание. — Он покачал головой. — Если бы история угодила к Чернышу, боюсь, он с утра поместил бы ее на первой полосе до моего выхода на сцену. И, боюсь, что кое–кто послужил, бы мишенью для нападок. Для радикального центра, Счастливчмк, мой мальчик, это, конечно же, могло ВЫЙТИ БОКОМ.
— Радикальный центр, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос не звучал совсем по–идиотски.
Он снова хихикнул.
— Нам нравится название, которое ты придумал. Очень подходит. Мы так и будем его называть, по крайней мере между собой,
— О, — воскликнул я.
Тот, что был слева, вновь посмотрел на часы.
— Мальчик мой, — сказал Уилкинз, — ты принят.
— Да, сэр, — честно согласился я. — Куда? То есть я хотел сказать: как?
Это тоже звучало не совсем здорово. Я решил, что лучше, будет опять закрыть рот и сделать соответствующий вид.
— Берем быка за рога, а, Счастливчик? — с осуждением в голосе хохотнул он. — Ладно, мой мальчик, как бы для, тебя прозвучало «тысяча»?
Какой бы новая работа ни была, так хорошо, как на старой, платить не будут. Зарплата тысяча долларов в месяц — совсем не прибавка к тремстам в неделю командировочных разъездного репортера. Должно быть, отсутствие энтузиазма отразилось на моем лице. Коллега справа шевельнулся и пробурчал:
— Доход почти пятьдесят тысяч в год — вполне достаточно для бывшего журналиста, независимо от его квалификации.
Мои челюсти отчетливо щелкнули,
Уилкинз кивнул.
— Боюсь, Счастливчик, это то, с чего тебе придется начать. Теперь, я полагаю, хоть ты, очевидно, и выведал о нашей основной, долговременной, э–э, схеме, у тебя накопились вопросы.
— Ну, э–э, не могли бы вы для меня все просуммировать, сэр. Тут есть, ну что ли, частности.
— Конечно, конечно. — Он потеребил свои роскошные усы. — Если начать с самых основ. Счастливчик, то сколько различных способов скинуть правительство или социально–экономическую систему с целью захвата власти другой группой ты мог бы назвать?
Наверно, я моргнул.
— Ну, можно их перестрелять… — начал я.
Кто–то из коллег фыркиул.
— Конечно, можешь, — расцвел в улыбке Уилкинз. — Но сложность в том, что, начиная стрелять, ты не знаешь, кого расшевелишь и кто начнет стрелять в ответ. Подобные революции заходят в тупик. Вспомни, как Керенский меньшевики начали революцию в России в 1917–м? Конечно, когда дым рассеялся, царь и его окружение были не у дел. Но не у дел были и Керенский с меньшевиками. Их либо поубивали, либо, э–э, выпороли. У дел были большевики.
— Да, это правда, — кивнул я с весьма задумчивым видом, хотя, честно говоря, ни о Керенском, ни о меньше… — или как он их там назвал — я никогда не слышал.
— Конечно, — продолжил Уилкинз, — прецеденты случаев насилия как метода борьбы обязательно можно найти. В своей «Золотой ветви» Фрэзер рассказывает о некоем древнем короле–жреце с озера Нимай, который терял свое положение только после того, как кому–то удавалось прокрасться в окрестностях его храма и стащить из старого дуба веточку бедой омелы. Тогда вор получал право сразиться с «королем–жрецом». Если он побеждал, то становился новым главой епархии.
Он скривил лицо в фальшивой гримасе.
— Позже, понятно, насилие было присуще эксплуатируемому большинству, которое выходило на улицы, возводило баррикады и разделывалось с последователями старого режима. Тому пример — Французская революция. Или Американская, которая от нее отличается лишь немногим, по крайней мере ее лидеры являлись лучшими представителями колоний.
Тот, что нервничал по поводу времени, нетерпеливо шевельнулся.
— Затем, — Уилкинз заторопился, — настало время выборов. Во всяком случае в Англии именно так была изменена вся социально–экономическая система. Конечно, по прошествии продолжительного периода времени.
От феодализма шаг за шагом пришли к капитализму. Насилие время от времени имело место, но единой кровавой революции, как в других странах, там не было. Остатки феодализма, такие, как палата лордов и королевская семья, сохранялись еще веками, но феодализм per se был определенно упразднен.
Чем дольше он говорил, тем меньше я понимал, о чем.
Он скривил губы в очередной гримасе.
— Затем, конечно же, существовали правительства, навязанные извне. Отличный пример — вторая мировая война. Но народы Чехословакии, Польши и Восточной Германии так и не привыкли к советской модели коммунизма. Югославия, которая совершила свою собственную революцию, приспособив ее к местным условиям, достигла гораздо большего. С другой стороны, Греция являет собой пример еще одной неудачной попытки навязать правительство извне. Там партизаны в очень похожей на югославов Тито манере вышвырнули нацистов из страны, но сначала британская, а потом американская помощь позволили старому режиму вернуться. И в последующие двадцать лет Греция пыталась выпутаться из положения, подобно Польше и Восточной Германии. Люди в целом были связаны. Принесла ли им адаптация коммунизма к местным условиям какую–либо пользу — вопрос спорный. Но факт остается фактом — жили они хуже югославов, несмотря на неимоверные усилия Запада по оказанию помощи.
— О Господи, Уэнти! — воскликнул с отвращением один из его коллег. — Где ты все это выкопал?
Уэнтуорт Уилкинз испепелил его взглядом.
— В качестве хобби я выбрал историю революций. Настоящую историю, а не кашку, которой мы кормим простофиль. И учитывая наше положение, на твоем месте я сделал бы то же самое.
Он повернулся ко мне.
— В любом случае провести Счастливчика нам бы не удалось, даже если бы мы очень захотели. Он один из нас. А значит — в высшем эшелоне.
— Давай заканчивать, Уэнти, — поторопил тот, что был с часами. — Меня ждет ракетоплан. Хотелось бы убедиться в настроениях мистера Майерса, но у меня, назначено заседание комитета в Денвере и через час оно начнется.
Уилкинз, немного раздраженный, вновь обратился ко мне:
— Я клоню к тому, Счастливчик, что необходимо разработать новый метод захвата власти. Ни один из старых в нашей сегодняшней ситуации непригоден. Насилие с современным оружием под рукой слишком непредсказуемо. Вопрос о новой социоэкономической системе, навязанной извне, учитывая, что ничего хорошего они навязать не склонны, отпадает.
Необходимо было что–то сказать, иначе я выглядел бы совсем глуповатым. Поэтому я поспешил спросить:
— А что не так с выборами?
— Хм–м, — задумчиво посмотрел на меня Уэнтуорт Уилкинз. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но мы тебя обогнали, Счастливчик. Что неудивительно, поскольку мы работаем над этим уже очень долго. Ты, очевидно, осведомлен, что выборы в старом, классическом смысле слова себя изжили. Мы и не хотим возврата к выборам в старом смысле слова. Ведь всякое может случиться, когда с помощью наших долговременных кампаний все старые ценности почти полностью обесценены. Но ты, конечно, подразумеваешь выборы в новом смысле этого слова?
— Конечно, — сказал я. А что я мог еще сказать?
— Мы это используем. Как ширму. Мы долго работали, чтобы вселить в избирателей апатию. Теперь, чтобы выиграть выборы, вовсе не нужно иметь большинства голосов среди избирателей. Достаточно иметь большинство среди тех, кто действительно ходит голосовать. Сделай оппозицию безразличной, зарази энтузиазмом своих приверженцев — и ты выиграл выборы. Даже если «твои» составляют лишь пять процентов от общего числа избирателей.
Я чувствовал себя так, как если бы опоздал к началу разговора. Или опоздал, или как если бы каждое третье предложение опускалось. Я вернулся к своей старой тактике — рот на замок и умный вид.
— А это, мой мальчик, равнозначно тому, что мы победим с помощью циничного безразличия со стороны населения. Мы победим потому, что отныне всем все стало до чертиков.
Я постарался, чтобы мои глаза не раскрывались слишком широко.
— Грядет день радикального центра, — сказал он с удовлетворением. — Нации равно наплевать и на правых радикалов, и на левых. Более того, их вообще меньше всего волнует, кто возьмет в руки бразды правления. Они слишком заняты, живя согласно новому моральному кодексу.
— «Уматывай, Джек, и без тебя все в порядке», — пробормотал один из его дружков. Другой холодно улыбнулся и сказал:
— Или «если я не воспользуюсь преимуществом ситуации, это сделает кто–то другой».
Уэнтуорт Уилкинз, уловив общее настроение, добавил:
— «Уделай соседа прежде, чем он это сделает с тобой».
Они посмотрели на меня.
— Вы подразумеваете что–то вроде, — я проглотил ком в горле, — «никогда не суйте булыжник сосунку»? Все трое рассмеялись.
— Новая мораль, — сказал тот, кого ждал ракетоплан. Но тут же быстро добавил: — Итак, мистер Майере, вы с нами?
— Хорошо, — осторожно ответил я, — какие у меня будут обязанности?
— Обязанности? — протестующе воскликнул Уилкинз. — Мой милый мальчик, на подобном уровне ты не должен мыслить такими категориями. Ты доказал, чего ты стоишь. Ты будешь одним из нас. Ты будешь решать вопросы большой политики и тому подобные вещи. Несомненно, твоя интуиция проявится в виде неординарных идей лишь раз или два в году. Возможно, эти идеи натолкнут нас на верный путь или предостерегут от совершения неверных шагов. Например, что ты скажешь по поводу названия «Демократичные республиканцы» для предполагаемого отражения деятельности политической партии?
Тот, что все время поглядывал на часы, прервал его ровным голосом:
— Прежде чем обсуждать политику радикального центра, хотелось бы знать наверняка — по чью сторону баррикад находится мистер Майерс?
Все это не моего носа дело. Но когда речь одновременно заходит о том, что либо его оторвут, либо ты держишь его по ветру, я иду в ногу со временем.
Антигерой — вот кто отныне Счастливчик Майерс.

Переключара (перевод К. Кузнецов) 

Тот, кто поверит в эту историю, выжил из ума. А тот, кто не поверит, от души повесе лится.
Джон У. Кемпбелл
Лейтенант Александр Сисакян выпрыгнул из автобуса на Калужской возле старинного особняка в стиле барокко. Не без удивления он отметил отсутствие охраны возле мрачного входа.
Молодой человек с чуть одутловатым лицом, казалось, чувствовал себя в форме не совсем уютно, хотя сшита она была отменно и явно не из отечественных материалов. Чем для него обернется это задание, Сисакян не имел ни малейшего понятия и подозревал, что пославший его сюда, в Академию наук, непосредственный начальник не имел его тоже. Вслед за ЦК партии и Советом Министров Академия являлась самым престижным институтом советской системы, порой неподотчетным даже правительственным органам.
Как бы сожалея о том, что вовлечен в это дело, он неуютно передернул под шинелью плечами и вошел в здание. На какое–то мгновение он даже замер, пораженный великолепием интерьера. Мраморные залы украшали скульптуры и картины явно тех дней, когда особняк принадлежал какому–то давно забытому вельможе. Никому, видно. не пришло в голову, что они здесь не очень к месту.
В приемной было несколько столов. Он прочеканил шаг к ближайшему и, встав навытяжку, отрывисто доложил:
— Лейтенант Сисакян. Мне назначена встреча с товарищем Менделеевым.
— Академиком Менделеевым, — мягко поправила девушка.
Он сделал мысленную пометку. Видимо, здесь, в Академии, ученое звание и должность значили больше, чем членство в партии. Он засомневался в желательности этого и решил упомянуть о факте отцу.
Девушка, по–видимому, нажала какую–то кнопку или еще каким–то образом вызвала сопровождающего, поскольку последний материализовался возле локтя лейтенанта.
Он провел Сисакяна в нужном направлении.
Менделеев был достаточно радушен для того весьма высокого положения, которое он занимал среди двух сотен ученых, достигших подобного ранга. Это был слегка рассеянный, медленно говоривший человек, ему было где–то под восемьдесят, и эти годы были заметны.
Он поздоровался за руку, отпустил сопровождающего, сделал жест в сторону стула, занял за столом свое место сам и уставился на Сисакяна.
— Лейтенант, — наконец произнес он, — что, по–вашему, единственное и самое главное в постоянном соперничестве советской и империалистической наук? Является единственным и самым главным фактором, определяющим наше ведущее положение в столь многих областях?
Кагэбэшник понял, что старик не ждет от него ответа пропагандистского толка. Он растерялся.
— Не пытайтесь гадать, лейтенант Сисакян. Я имею в виду нашу систему реферирования.
— Реферирования? — тупо переспросил Сисакян.
— Вот именно. Немного предыстории. В 1953 году были организованы Всесоюзный институт научной и технической информации и Институт научной информации — оба находятся в подчинении Академии со мной как директором во главе, хотя, надо признать, в последние годы я переложил там основное бремя забот на своих заместителей. Первый институт публикует еженедельное издание рефератов под названием «Экспресс–информация», которое поступает во все учебные заведения, лаборатории и научные институты Советского Союза. Второй — публикует материалы, ежегодный объем которых равен тридцати пяти томам Британской энциклопедии и составляет около четырехсот тысяч рефератов. Они охватывают восемьдесят тысяч зарубежных периодических изданий из восьмидесяти стран. К примеру, из почти восемнадцати тысяч научных журналов, издаваемых в Соединенных Штатах, мы выписываем четырнадцать тысяч. Понимаете, наша задача, чтобы все ценное или заслуживающее внимания с научной точки зрения было доступно на русском не позднее нескольких недель со дня первой публикации.
Не превращаясь в шовиниста, лейтенант, могу сказать, что на Западе ничего подобного нет. Американские ученые часто обнаруживают сообщения о новых разработках в своей области, осуществленных их соотечественниками, в нашей «Экспресс–информации».
На мгновение показалось, что старый ученый потерял нить своих рассуждений, однако, тряхнув головой, он вскоре продолжил:
— Конечно, это дело большой сложности, лейтенант. Годовая подписка только на американские журналы обходится более чем в миллион долларов. Чтобы переводить материалы, мы разработали различное оборудование, которое на Западе либо не известно, либо разработки находятся в зачаточном состоянии. Пожалуй, самым главным тут является машина–переводчик, которая читает текст на заданном ей языке и печатает его на русском.
Кагэбэшник был удивлен. Конечно, его с детства приучили к тому, что в науке Страна Советов далеко опережает империалистов, но о подобного рода деятельности Академии он никогда не слышал.
Рассказав все это, Менделеев перешел ближе к делу.
— Возможно, вы будете поражены, лейтенант, услышав, что существуют научные публикации, по крайней мере в Америке, которые содержат статьи, посвященные не только последним научным и техническим изысканиям, но и фантастическим проектам тоже. — Будучи как бы и сам в замешательстве, он провел слегка дрожащей рукой по редеющей седине. — Я просто теряюсь — зачем? Несомненно, на Западе наши коллеги действуют в обстоятельствах, отличных от наших.
— В народном государстве науке предоставлена полная свобода, дабы каждый пользовался благами от открытий, совершенных под чутким руководством партии и ее Центрального Комитета, — громко отчеканил лейтенант.
— Конечно, — согласился ученый. — Но сегодня перед нами стоит сложный вопрос. — Дело заключается в том, что в ряде случаев в этих своеобразных журналах трудно определить, где кончаются факты и начинается вымысел.
Лейтенант непонимающе посмотрел на ученого.
— Не поймите превратно, — поспешил продолжить тот. — В этом заведении способны отличить правду от вымысла. Однако похоже, что американцы позволяют им накладываться друг на друга. Могу привести пример. Во время войны с Гитлером, когда союзники разрабатывали примитивное ядерное оружие, было сделано все возможное, чтобы сохранить проект в секрете. К ужасу органов безопасности, в один прекрасный день некий из таких журналов опубликовал вымышленную историю о применении ядерного оружия, содержащую достоверную техническую информацию. К преступному редактору журнала были отправлены агенты, дабы выяснить, кто из участников Манхэттенского проекта проговорился. Тот в замешательстве дал им понять, что он не слыхал ни о каком проекте и что любая информация в его статьях известна каждому, кто читает научные журналы. В то же время другие агенты допрашивали автора, который также защищал свою невиновность.
— Обоих надо было расстрелять, — жестко сказал лейтенант.
Ученый прочистил горло.
— Возможно. Однако никто в мире не знает, о чем их там допрашивали, пока через несколько недель не объявили о Хиросиме. Надеюсь, вы меня поняли.
Он снова как бы в замешательстве провел слегка трясущейся рукой по волосам.
— Не думайте, что эти издания можно игнорировать. Их читали такие наши выдающиеся коллеги, как Эйнштейн и Ферми. Мы знаем, что фон Браун, работая над ракетами для Гитлера, выписывал их во время войны через нейтральную Швецию. Конечно, иногда известные американские ученые сами публикуют подобное под псевдонимами, иcпoльзyя; в качестве темы свои самые последние гипотезы. Один из них — Фред Хойл, астроном, экстраполируя факты в не то чтобы факты, пишет научнопопулярные произведения — иногда их называют научной фантастикой. А этот парень, ну, кибернетик, сегодня с утра я что–то немного медленно соображаю, как его — Норберт?.. Не то Вайнер, не то Винер — как–то так.
Он нахмурился, но, как будто решившись покончить со своими нескончаемыми заботами, расправил узкие плечи.
— Дело в том, что недавно, реферируя один из упомянутых журналов, машина откопала устройство, изобретенное, видимо, несколько лет назад неким Таркингтоном Перкинсом. Похоже, что изобретение положили под сукно. Его назвали психореверсоментатроном или — что проще — переключарой.
Ученый прокашлялся.
— У американцев удивительная привычка — даже самым сложным из своих устройств давать идиоматические названия. Видимо, поэтому ураганам, опустошающим их восточное побережье, они дают женские имена. Как бы то ни было, устройство предназначено для взаимного переключения разумов.
Сисакян был поражен.
— Вы хотите сказать, что по трансплантации органов они обошли наш ленинградский Павловский институт? Им действительно удалась пересадка мозга?!
— Нет–нет. Вы неправильно меня поняли, лейтенант. Если верить нашему реферату, для Таркингтона Перкинса хирургия — пройденный этап. Он не пересаживает мозг, а обменивает разумы между телами.
Это было явно выше понимания лейтенанта Сисакяна. Это было и выше понимания Анатолия Менделеева, внутренне он осознавал это и потому злился.
— Лейтенант, — сказал он резко, — мозг — это физическое тело, которое можно взвесить, измерить и так далее. Разум, или так называемая душа, или психика, — это совокупность сознательных и бессознательных действий, интеллекта или сознания, и тут дело обстоит гораздо сложнее.
Лейтенант по–прежнему имел озадаченный вид.
Менделеев по–стариковски сгорбился в кресле.
— Во всяком случае похоже, что устройство Перкинса предназначено для обмена разумов между телами и даже на больших расстояниях.
— Не может быть!
Ученый устало посмотрел на него. Молодой человек явно не так сметлив, как хотелось бы.
— Лейтенант, это та фраза, которую мы в Академии произносим все реже и реже.
— Но зачем понадобились мои услуги? Я…
— Лейтенант, мы не можем найти никаких письменных упоминаний о Таркингтоне Перкинсе. Однако хорошо известно, что в Америке научные открытия все еще иногда совершают одиночки, которые зачастую не имеют формально научного образования и работают в собственных любительских лабораториях и мастерских, гаражах, чердаках или подвалах. Здесь, в Союзе, это было бы, конечно, невозможно. Как бы там ни было, все, что удалось узнать об этом Перкинсе из нашего реферата, — это то, что он работает у себя дома, в Спрингфилде, где живет с женой Мартой. По–видимому, он посвятил свое время осуществлению различных проектов, которые в некотором роде могут показаться непрактичными. Дешевый заменитель воды, например, или попытка создания спиртного напитка, который не вызывал бы остаточных явлений, как при употреблении обычного алкоголя.
— Вы имеете в виду напиток, приводящий к состоянию, э–э, эйфории, но не вызывающий последующего похмелья?
— Ему это удалось лишь отчасти. — Академик посмотрел вниз на лежащий перед ним доклад. — Он назвал его «килогокла». При употреблении он вызывает чувство меланхолии, причем растущее гораздо быстрее, чем количество выпитого.
— Тогда зачем его пить? — вновь вытаращил глаза лейтенант.
— Затем, что утром чувствуешь себя преотлично, жизнь бьет в тебе ключом, короче, имеют место все признаки опьянения.
Сисакян встряхнул головой, как бы стараясь вместить в череп только что услышанное.
— Возвращаясь к этому Перкинсу, — сказал он, — хочу уточнить. Вы сказали, что он живет в Спрингфилде. Если мои познания в американской географии меня не подводят, то там их несколько.
— По крайней мере одиннадцать, — расстроенно сообщил ученый. — Это будет частью вашего задания. Отыскать, в каком из них он живет.
— Моего задания!..
— Конечно, — нетерпеливо прервал академик. — Сисакян, вы что, не способны понять, чем все может обернуться? Подобное изобретение могут просто положить под сукно, как это уже не раз бывало с их планируемым моральным устареванием оборудования и прочим сумасшествием. Ведь обладая переключарой, богатый человек может жить вечно. Начав стареть, он просто переключит свой разум в новое сильное тело доведенного нищетой молодого человека, который продаст свою молодость за несколько лет богатой жизни в теле старика.
Лейтенант снова широко раскрыл глаза.
— А как он будет использован у. нас?
Престарелый ученый вкрадчиво хмыкнул.
— Мой дорогой лейтенант, благо народного государства — превыше всего. Переключара не сможет быть использована неверно. Кому ею пользоваться, будут решать компетентные органы власти. Возможно, это будет почувствовавший старческую немощь великий ученый, а возможно, такой вождь, как Номер Первый.
— Значит, я должен отправиться в Америку, найти этого Перкинса и добыть, э–э, переключару?
Менделеев кивнул.
— Действовать, конечно, следует с предельной осмотрительностью. Ни одного лишнего словечка. Возможно, Запад упустил из виду разработку прибора, как это делал уже не раз с изобретениями своих неортодоксальных ученых, обладающих особой интуицией.
— Существует ли сейчас действующий образец устройства?
— Насколько нам известно, единственная действующая модель была уничтожена после какой–то сомнительной истории с губернатором штата.
— Знаем ли мы, хотя бы приблизительно, как она выглядит? — спросил расстроенный лейтенант. — Если будет создана новая, не окажется ли она столь громоздкой, что мне будет сложно, э–э, освободить ее от империалистов?
Ученый снова справился со своими записями.
— Похоже, что действующая модель была собрана Перкинсом из деталей, случайно попавшихся ему под руку. В описании упоминаются будильник, карманный фонарик и детали из набора конструктора. Я бы сказал, что она переносная.
— Набора конструктора?
— Наверно, какое–то сложное техническое оборудование, которое нам неизвестно. Возможно, секретное, хотя тогда этот Перкинс навряд ли имел бы к нему доступ.
Прежде чем отпустить собеседника, академик Менделеев встал из кресла.
— Лейтенант, откровенно говоря, я сомневаюсь, что переключара существует; сама возможность этого не укладывается в голове. Однако мы не можем себе позволить рисковать. Если же она существует и, хотя бы частично, функционирует, наши специалисты ее восстановят. Не исключено, что их усилиями мы ее усовершенствуем на благо народного государства. Излишне говорить, что ваша миссия имеет первостепенное значение и совершенно секретна. Докладывать будете только мне. Мои помощники позаботятся о деталях, касающихся вашей поездки в Америку, и обо всем прочем.
Джефф Понд закрыл за собой дверь, отсекая стук пишущих машинок и деловой — или неделовой — шум конторы.
Ив Острандер подняла взгляд от работы:
— Привет, Джефф.
— Привет, — улыбнулся он, после чего перевел взгляд на шефа.
Его начальник что–то пробормотал и бросил пачку докладных на крышку своего стола.
— Хэлло, Джефф, — сказал он. — Полагаю, дело как–то продвинулось?
Джефф без приглашения нырнул в кресло напротив грузного главы департамента. Сам Понд был живым, подвижным небольшого роста мужчиной лет тридцати с небольшим.
— Отчасти, — ответил он. — Очевидно, его зовут Александр Сисакян.
— Что у нас на него есть?
— Весьма немного. Возможно, он является родственником Ивана Петровича Сисакяна — заместителя председателя Совета Министров СССР. Обучаясь в Харькове, он мог не особо это афишировать. Позднее поступил в Высшую школу Комитета государственной безопасности в Казани, после окончания которой ему было присвоено звание лейтенанта.
— Он всего лишь лейтенант?
— Насколько мы знаем, это его первое задание.
— Никаких подробностей: на чем он специализировался в Казани?
Джефф поерзал в кресле.
— Американские и британские дела — английский язык и все такое. Может быть, поэтому ему и поручили это задание.
— Ладно, у меня есть вопрос на засыпку, — сказал шеф. — Что ему надо?
— Черт побери, если б мы знали! — покачал головой Джефф Понд. — Вероятно, он пересек границу из Матомороса в Браунсвилл, выдавая себя за английского туриста. Если бы мы не получили словечка от ребят из Стокгольма, то, вероятно, вообще никогда бы его не засекли.
— Что потом?
— Он отправился на север в Спрингфилд, штат Колорадо…
— Никогда о таком не слышал. Что там есть?
— Ничего особенного. Маленький городишко в восточной части штата. Он провел там пару дней. За ним следили три наших оперативника, но единственное, что они смогли узнать, — он искал кого–то по имени Таркингтон Перкинс. Такого человека в городе не оказалось и, насколько нам удалось установить, никогда и не было.
— Таркингтон Перкинс?
— Мы проверяем. Пока не нашли ни одного человека с таким именем во всей стране.
— Бросьте на это больше людей! — грозно рявкнул шеф. — Может быть, мы перепутали имя или перепутал Сисакян. Возможно, это Тарлингтон Перкинс, или Таркингтон Парсонс, или что–то похожее.
— Мы это уже проверили, сэр.
Ив Острандер оторвала взгляд от своих бумаг и нахмурилась.
— Таркингтон Перкинс, — сказала она. — Мне кажется, я читала историю с персонажем по имени…
— Мисс Острандер, будьте добры, — прервал скучающим тоном шеф. — Вы мой личный неофициальный советник, ибо ваши секретарские достоинства выше всяких похвал, не говоря уже об опыте, который накапливает человек незадолго до момента выхода в отставку. Однако, хоть я порой и интересуюсь вашими литературными вкусами, обсуждать их мне не интересно.
— Да, сэр, — вспыхнула Ив.
Глава департамента вновь перевел взгляд на своего любимого оперативника.
— Продолжай.
— Через два дня он уехал, отправившись в Спрингфилд, штат Орегон. Та же история. Провел там пару дней, расспрашивая тут и там о Таркингтоне Перкинсе. Он его не нашел. Мы тоже. Никаких упоминаний о существовании такого человека.
— Что–нибудь еще? Кроме поисков этого Перкинса, что–нибудь еще он делал?
Джефф Понд покачал головой.
— В данный момент он едет в поезде на восток с билетом до Спрингфилда, штат Иллинойс. О, тут такая деталь. Часть времени он проводит за изучением подшивок местных газет. И однажды он достаточно осторожно поинтересовался у библиотекарши в Орегоне: не слыхала ли она когда–нибудь о, — Джефф заколебался, — переключаре.
— Переключара! — вырвалось у Ив.
Шеф сверкнул на нее глазами.
— Будьте добры, — он снова повернулся к Джеффу. — Что такое переключара?
— Конечно, мы могли и перепутать. Я всегда думал, что переключара — это из области голливудской терминологии. Вы берете избитый сюжет и переворачиваете, перелицовываете его — своего рода халтура. Вот так в прокат запускается переключара.
Шеф неприязненно что–то пробормотал. Ив поднялась на ноги и вызывающе заявила:
— Таркингтон Перкинс изобрел переключару. Он один из этих не от мира сего типов — изобретатель. Живет с женой Мартой, громадной женщиной, в Спрингфилде. Он переключил свой разум в тело губернатора штата, и наоборот.
Оба мужчины на какое–то время утратили дар речи.
— И наоборот? — тупо переспросил Джефф.
— Его разум перешел в губернаторское тело, а разум губернатора — в тело Перкинса.
Шеф снова одарил Ив испепеляющим взглядом. Она ответила тем же.
— Мисс Острандер, вы окончательно сбрендили или как?
— Или как, сэр. Это рассказ. И я его хорошо помню.
— Погодите минутку, шеф, — вмешался Джефф Понд. — Таркингтон Перкинс, переключара, Спрингфилд. Если Ив права, то слишком много для простого совпадения.
Начальник департамента разочарованно забормотал что–то себе под нос.
— Мисс Острандер, — наконец попросил он членораздельно, — немедленно принесите мне этот треклятый рассказ.
— Мне… мне кажется, я его выбросила. Некоторое время тому назад.
— Если он был в журнале, — сказал Джефф, — то, несомненно, на него есть авторское право. Должен быть экземпляр в Библиотеке Конгресса. Вы не помните названия издания и приблизительное время публикации?
Это была огромная женщина — по меньшей мере фунтов на двести пятьдесят — с дружелюбием медведицы, у которой четыре больных детеныша и колючка в лапе.
— Н–н–у–у–у? — протянула она зловеще.
Александр Сисакян старался выглядеть спокойно.
— Я… э–э, простите, мадам. Здесь проживает знаменитый изобретатель Таркингтон Перкинс?
— Знаменитый изобретатель! Этот подлый коротышка? Что вам от него надо?
— Я… э–э, извините. Позвольте представиться. Я — Руперт Крофт–Смит, э–э, с Флит–стрит, э–э, из Лондона. Я надеялся взять интервью у мистера Перкинса.
— Интервью? У этого недомерка? С какой стати?
Тем не менее, повернув голову, она заорала через плечо:
— Тарк! Тут какой–то ненормальный хочет тебя видеть!
Полная негодования, она повернулась и вразвалку отправилась за дом.
Лейтенант содрогнулся. Он был не совсем уверен, что ему делать дальше. То ли войти внутрь, то ли остаться здесь, на деревянном крыльце? Дом являл собой жалкое каркасное здание в беднейшем пригороде Спрингфилда, штат Массачусетс. Какими бы ни были научные способности Таркингтона Перкинса, в материальном плане он, похоже, явно не преуспевал. Александр Сисакян не мог не вспомнить с определенным удовлетворением, что в народном государстве изобретателей ценили и они принадлежали к числу наиболее высокооплачиваемых советских граждан, наряду с художниками, звездами искусства и, конечно, такими, как его отец, высокопоставленными членами партии.
Он осторожно вошел и осмотрелся.
Слева вниз вела лестница, где, скорее всего, находился подвал. Похоже, женщина–борец, миссис Перкинс, кричала мужу именно туда. Должно быть, он внизу.
Лейтенант неуверенно начал спускаться.
Оказавшись среди хаоса, являвшего собой любительскую мастерскую менее чем аккуратного экспериментатора, он осмелел. Еще больше он осмелел, увидев ее обитателя.
— Э–э, мистер Перкинс? — спросил он.
Человек поднял голову и стал вглядываться в вошедшего через бифокальные очки, одно из стекол в которых треснуло.
Это был маленький мужчина, которого бремя невзгод, уготованных ему судьбой, сделало еще меньше. В воздухе прямо–таки витала просьба простить его за все.
— Хэлло, — отозвался Джефф Понд. — Совершенно верно. Только зовите меня Тарк — меня все так зовут.
— А меня зовут Крофт–Смит, сэр. Я представляю прессу Британского содружества. Мой редактор…
— У вас не найдется четверть доллара, а еще лучше — полудолларовая монета, не найдется? — грустно спросил самозванный Перкинс. — Мне нужен кусочек серебра.
Ошеломленный агент КГБ на мгновение замешкался, а затем, пошарив в правом кармане брюк, достал оттуда горсть американских серебряных монет. Он протянул их Перкинсу.
Тот, всматриваясь, стал в ней копаться.
— Новенькая пойдет лучше всего. Меньше примесей. — Он нашел пятидесятицентовик. — Вот эта сгодится.
Он повернулся к похожему на тигель металлическому ящику, над которым трудился до того, и взялся за паяльник.
— Что я могу для вас сделать, мистер…
— …Крофт–Смит, — сказал Алекс, — Руперт Крофт–Смит. Мой редактор поручил мне, коль скоро я собирался побывать в этой части Америки, найти вас, чтобы взять интервью.
— Интервью у меня? Не представляю почему, — пробормотал Джефф Понд, он же Таркингтон Перкинс, не отрываясь от работы.
— Кажется, он думает, что ваше устройство, э–э… — лейтенант сделал вид, что смотрит в какие–то заметки, — психореверсоментатрон, заслуживает того, чтобы о нем написали. Конечно, я никогда не верил, что на самом деле что–то подобное…
— Переключара? — встревожился Тарк Перкинс. — Боже мой, откуда вы только о нем услыхали? О Господи, вы ничего не должны писать о переключаре. Нет, конечно. Так, теперь…
Он опять занялся своим очередным устройством. Положив серебряную монету в центр железного ящика, он накрепко привинтил крышку и переключил тумблер.
— На этот раз, я надеюсь, оно заработает.
Алекс уставился на него с недоверием. Он взглянул на ящик, снова на нервного ученого и спросил:
— Вы хотите сказать, что действительно работали с устройством, которое…
— Одну минутку, если вам не трудно, — прервал Тарк Перкинс извиняющимся тоном. Он открыл крышку и уставился внутрь на серебряный пятидесятицентовик. Только теперь этот пятидесятицентовик не был серебряным. Он мерцал желтым цветом — чистым, дивным желтым цветом.
Теперь это был золотой пятидесятицентовик. Перкинс торжествующе его поднял.
— Я сделал это! Боже праведный!
С безумными глазами лейтенант Александр Сисакян взял из его рук монету. Ее вес все сказал. Лейтенант таращился на нее, полный неверия.
— Философский камень, наконец–то! — ликовал Перкинс. — О, Берту было бы так приятно!
— Берту? — с отсутствующим видом переспросил русский, не в силах оторвать глаз от монеты.
— Да–да. Мой старый приятель. Преподавал то ли в Принстоне, то ли еще где–то. Не от мира сего человек. Я никак не вспомню его фамилию, но, уверен, вы его знаете. Слегка взлохмаченные волосы. Играет на скрипке. Он подкинул мне зачатки идеи.
Глаза лейтенанта переместились с монеты на хозяина дома.
— Альберт? — спросил он поперхнувшись. — У него еще были, э–э, далеко идущие идеи об относительности, не так ли?
— Относительности? О да! Это Берт. Старый добрый приятель, хотя и немного эксцентричный. — Таркингтон Перкинс снова повернулся спиной и стал возиться со своим устройством.
В момент душевной боли лейтенант прикрыл глаза, но, открыв их, в который раз уставился на серебряную монету, ставшую золотой.
— Что вы с ним собираетесь делать?! — выпалил он.
— С чем?
— С этим вашим изобретением?
Таркингтон Перкинс с безысходностью опустил отвертку. Он отобрал монету и вернул ее в ящик. Привинтив крышку, он что–то подстроил двумя расположенными сбоку регуляторами и перекинул тумблер.
— Ничего, — сказал он. — Берт предупреждал меня.
— Предупреждал о чем? — у Алекса появилось странное чувство, будто он опоздал на несколько фраз к началу их разговора.
— Ох, так что если я когда–нибудь действительно добьюсь успеха, то должен все оставить в тайне. — Он вздохнул с несчастным видом. — Точно так же, как я это сделал с переключарой.
— Подождите минутку, — сказал Алекс, чувствуя себя утомленным. — Почему вы должны утаивать машину, которая превращает серебро в золото?
Казалось, Тарк Перкинс решил уйти от ответа. Бессмысленным взглядом он уставился в дальний угол сумрачной комнаты.
— Не вижу причин, почему мы не можем использовать свинец, — пробормотал он.
Лейтенант снова закрыл глаза. Надо признать, что в науке он особо силен не был. Он и его друзья по университету — сыновья партийных лидеров — обманывали своих преподавателей. Одно время это зашло так далеко, что в «Правде» появилась предупреждающая передовица, где намекалось на необходимость соблюдать определенную дисциплину высокопоставленным «Митрофанушкам» и «стилягам». Однако его знаний хватало — или по крайней мере он сам считал, что хватало, — чтобы понимать: серебро, не говоря уже о свинце, не превращают в золото в темном захламленном подвале одним щелчком тумблера.
Тарк, все еще бормочущий с отсутствующим видом, открыл крышку, достал монету и передал ее в руки владельца. Глаза Алекса снова полезли на лоб. Это опять было серебро. Он затряс головой, чтобы в ней прояснилось. Такого быть не может…
— Почему вы должны утаить свое открытие? — повторил Алекс, его голос прозвучал громче, чем ему хотелось бы.
— По словам Берта, — печально объяснил Перкинс, — оно бы разрушило мировую денежную систему. Ну, превращение металлов означало бы, что использовать золото как денежный эквивалент стало бы невозможным. Ведь оно стоило бы не больше, чем любой другой металл. О Боже, нет! Я ему обещал, что если мне удастся развить его теории и действительно добиться успеха, то я никогда этот факт не раскрою.
— Ладно, вернемся к переключаре, — в отчаянии произнес лейтенант. — Вы хотите сказать, что она действительно работала?
— О да! Ужасно! Боже праведный! — Джефф Понд незаметно нажал кнопку.
— У вас по–прежнему…
С верхних ступеней раздался крик:
— Тарк! Ну ты, Тарк Перкинс! Поднимайся наверх и займись посудой. Мне не нужен мужик, который только тем и занят, что слоняется по дому, много говорит и ничего не делает.
Тарк посмотрел на гостя с извиняющимся видом.
— Боюсь, мне надо идти, — сказал он. — Извините за интервью. Спасибо за одолженную монету.
— Подождите минутку, — хриплым голосом сказал Алекс.
— Боюсь, что не смогу. — Джефф со значением посмотрел в потолок.
— Тарк! — надрывался голос сверху.
— О Господи! — воскликнул он, направляясь к ступеням.
— Все в порядке, — поспешно сказал Алекс. — Я собираюсь некоторое время пробыть в городе. Увидимся завтра. А может быть, сегодня вечером. Вы сможете встретиться со мной в баре Восточного отеля в…
— О нет. Боюсь, что нет. Марта никогда не разрешает мне выходить вечером. Она не одобряет алкогольные напитки.
Они стояли возле лестницы.
— Ну, смотрите, — настойчиво сказал Алекс. — Я вернусь завтра.
Тарк потоптался на месте и стал подниматься по ступеням.
— Ладно, — зашептал он. — Если уж вам так нужно, то лучше бы прийти часа в два. В это время Марта играет с подругами в бридж. Ее не будет дома.
Как только русский ушел, Джефф Понд метнулся к Марте.
— Полли! — набросился он. — Немедленно соедини меня с Ив Острандер!
— Есть, сэр! — ответила та. Теперь женщина двигалась гораздо быстрее и не вразвалку, как перед кагэбэшником. Она поспешила в заднюю комнату.
На мгновение Джефф Понд остановился, чтобы глянуть в окно, на его лице отражалась напряженная работа мысли.
— Мисс Острандер на экране, мистер Понд! — позвала Полли.
— Хорошо.
Он прошел в заднюю комнату и сел перед видеофоном. На экране были видны часть стола и лицо мисс Острандер.
— Привет, Джефф. Как дела? — поинтересовалась она.
— Думаю, хорошо. Хотелось бы поговорить с шефом, но прежде: вы получили еще что–нибудь об этом молодом недотепе?
Она глянула вниз, очевидно на какие–то донесения на столе.
— Да, предчувствие тебя не обмануло. Это Александр Сисакян, сын Ивана Петровича Сисакяна, который на сегодня в первой десятке. Обычно считают, что третий сверху.
Джефф удивился:
— Тогда, ради всего святого, скажи, почему он участвует во всей этой ахинее?
— По этому поводу у нас тоже кое–что есть, — сказала Ив. — Только что получили шифровку из Москвы. Его непосредственное начальство в КГБ, согласно указаниям сверху, очевидно, подыскивало ему задание полегче, где он мог бы быстро отличиться, чтобы, соблюдая приличия, продвинуться по службе и занять важный кабинетный пост.
Джефф Понд презрительно хмыкнул:
— Очевидно, непотизм теперь известен на Востоке не меньше, чем на Западе. Но я не могу понять, почему они подставляют его драгоценную шею, поручив ему работу в Америке?
— И по этому поводу мы кое–что имеем.
— Похоже, что Анатолий Менделеев — одна из шишек в Академии наук — сделал запрос в КГБ о выделении агента для совсекретной работы. Академия, ты знаешь, недостатком престижа не страдает.
— Ну и?..
— Я полагаю, начальство Сисакяна сочло, с одной стороны, что эта работа будет безопасной, а с другой — что за ее выполнение на шею новоиспеченного агента можно будет повесить несколько медалей. Как бы то ни было, они его послали, не зная сути задания.
— Ты хочешь сказать, что за этим фарсом стоит человек Анатепия Менделеева? — Джефф Понд все еще не мог поверить. — Ведь он лауреат Нобелевской премии. Он у них виднейший гидробиолог и ко всему прочему является директором Института научной информации.
Скривив рот, Ив пояснила:
— И ему почти восемьдесят лет. А звание академика имеет свои особенности. Тебя выбирают пожизненно, и ты становишься членом узкого круга лиц научной элиты. А там ревностно следят друг за другом.
— Ты хочешь сказать…
— Одну минуту. С дешифратора пришло что–то еще. Думаю, дополнительные данные о Менделееве. Да, минуточку. Вот. По всей видимости, недавно он втайне вел работы над эликсиром жизни. Пытался продвинуть разработки румынской ученой, доктора Анны Аслан, и ее препарата НЗ.
— Эликсир жизни! Этот деревенский простачок совсем выжил из ума. Ладно, соединишь меня с шефом? Пожалуйста, Ив!
— Сделаем.
Изображение померкло. Через несколько мгновений появилось гораздо менее привлекательное лицо шефа.
— Ну, Джефферсон, — он был мрачен, — как идет разгадка шарады? Эти завихрения в твоей голове меня иногда удивляют.
— Мы заарканим его, как теленка, сэр. Оперативник Полли Магиверн сыграла роль Марты — якобы жены этого Перкинса. Я сыграл Тарка. Ребята из нью–йоркского отделения соорудили дом и псевдолабораторию. Войдя в дом, он был настроен весьма скептически, а по поводу этой переключары — более чем скептически. Впрочем, так вел бы себя каждый, чей разум находится по ею сторону здравого смысла. Однако я сделал вид, что и слышать о ней не желаю. Вместо этого я забавлялся с неподражаемой штуковиной, которую для меня сварганили ребята из Отдела гнусных шуток. Основанная на старом балаганном трюке, она якобы превращала серебро в золото. Всего лишь небольшая подмена, конечно.
Шеф что–то недовольно проворчал.
— Он это проглотил, — продолжал Джефф Понд. — Он даже проглотил мое лицедейство, хотя, чтобы сыграть персонаж, подобный Тарку Перкинсу, в обычных условиях, возможно, понадобился бы Альфред Лант. Говорю вам, сэр, этот мальчик — полнейший простак. Его начальник на мгновение задумался.
— Как ты думаешь, что мы с этого будем иметь?
Джефф пожал плечами.
— Даже при том, как дела обстоят сейчас, факт, что мы можем его взять и обвинить в шпионаже, а это уже кое–что. Они изрядно подмочат свою репутацию, если мы арестуем и передадим под следствие сына Ивана Сисакяна.
— Я не уверен, что подобные вещи отвечают интересам сегодняшней политики, — с несчастным видом произнес шеф. — Сегодня, ты знаешь, политический климат стал не таким промозглым. И никто не хочет раздувать неприязнь до телефонных звонков по «горячему» проводу или до нажатия красных кнопок.
— Согласен, сэр. — Джефф Понд сделал паузу. — Но тут, кажется, мы можем упустить чертовски заманчивую возможность. Этот мальчик должен очень много знать. Просто посидев дома со своим стариком, который отирается возле Номера Первого и остальных.
Начальник еще немного подумал. На самом деле все это ему не очень нравилось. Слишком нешаблонно. Слишком неправдоподобно.
— У тебя есть какие–нибудь идеи, Джефферсон? — наконец спросил он.
— Ну да, сэр! Как насчет…
— О, это вы, — произнес Таркингтон Перкинс, всматриваясь в гостя через свои бифокальные очки. — Парень из газеты. — Он открыл дверь пошире.
— Да. А миссис Перкинс?
— Она играет в карты, — извиняющимся тоном сообщил Тарк. — Если хотите, можете зайти.
Следуя за ним, русский спустился в подвал. Перкинс подошел к своему захламленному рабочему столу и влез на сиденье, оказавшееся табуретом из бара. Здесь, в своих владениях, он каким–то образом не выглядел уж столь жалким.
— Вы знаете, мистер Перкинс, — сказал Алекс, — я тут вчера вечером думал о вашем устройстве, превращающем металлы. То, что вы говорили о его сокрытии. Вы знаете, тут следует найти решение. Способ получить выгоды для себя.
— О нет! Боже милостивый! Берт поставил все точки над «i». Если все откроется, обесценится все золото Форт–Нокса.
— Вы имеете в виду серебро, — сказал Алекс, он чувствовал, как на него вновь накатывает усталость.
— Я работал на машине, когда Марта отправилась в постель, — объяснял Тарк. — Со свинцом она работает тоже. Слегка другая настройка — и все.
— Ладно, вот что пришло мне в голову. Действигельно, ваше изобретение разрушило бы американскую экономику, но оно имело бы положительный эффект для экономики советской.
Тарк Перкинс был поражен.
— О Боже! Но каким образом?
— Это вполне очевидно. У них другая социально–экономическая система. Золото не играет такой роли. Используется для зубного протезирования и тому подобных вещей.
Тарк наморщился, пытаясь припомнить.
— Россия. О да! Этот Ленин. Мне кажется, у него слегка экстремистские идеи.
— Да нет, на самом деле просто всегда немного перевозбужденный старикан, ну, вы знаете. Кроме того, он умер много лет назад.
— О? Не слышал. Я редко читаю газеты. Хотя, дайте–ка подумать, однажды вечером по радио, когда Марта не слушала «мыльную» оперу, что–то передавали о человеке по имени Дядюшка Джо.
— Дядюшка Джо? А, Дядюшкой Джо вы, американцы, называли во время войны Сталина.
— Войны? Какой войны?
Алекс одарил его очень долгим и очень недоверчивым взглядом.
— Э–э, тут несколько лет назад была кое–какая война. Очень скверная история, как говорили мы, англичане. Однако Дядюшки Джо с нами тоже больше нет. Знаете ли, время шагает вперед. Как бы то ни было, я не вижу причин, почему бы вам не продать свое устройство Советам? Это принесло бы вполне приличный доход. — Он осмотрел подвал в поисках более убедительного довода. — Вы смогли бы переехать в гораздо лучшее жилье…
— Боже милостивый, нет. — Он грустно покачал головой. — Марта никогда отсюда не уедет. Буквально в двух шагах от нас живут ее мать и сестра. Теща очень похожа на Марту, только характер еще хуже.
Агент КГБ решил сменить тему. Он не знал, как скоро вернется этот сталинский танк, который Тарк Перкинс называл женой. Ему очень хотелось спросить у чудаковатого изобретателя, какие еще устройства могли здесь у него заваляться. Ему вспомнилось все, что говорил академик Менделеев по поводу американских ученых–интуитивистов без формальной научной подготовки, изобретающих в подвалах и гаражах. Многое из того, чему его учили в университете и спецшколе о превосходстве советской науки над западной, рушилось. У него было чувство, что ему становится все труднее вообще удержаться за реальность.
— Мистер Перкинс, — сказал он, — о чем я действительно хотел бы у вас взять интервью, так это о вашем более раннем изобретении, э–э, психореверсоментатроне.
— О да, — сказал Тарк. — Но ведь я обещал губернатору…
— Ну конечно же, моя статья появится только в британской прессе, — вкрадчиво сказал Алекс.
— О, это правда? — Тарк хмыкнул и задумался. — Знаете, прежде меня интервьюировали только один раз. Довольно приятно. Чувствуешь себя немного важной персоной. Вы знаете, как правильно пишется мое имя? — Последняя фраза была произнесена мечтательно.
— Конечно. Таркингтон Перкинс.
Тарк вздохнул.
— Большинство людей зовут меня просто Тарк. На самом деле я не люблю, когда меня так называют. — Он неожиданно принял решение. — Так случилось, что вчера вечером, после того как Марта отправилась спать, я подумал о вас и немного порылся в старых вещах. И я его нашел.
— Нашли что? — посмотрел на него Алекс.
— Переключару.
— Но я так понял, что ее уничтожили. Что в лучшем случае у вас есть только чертежи.
— О нет! Я никогда не работаю по чертежам. Она слегка разболталась, но я ее закрепил. Просто ненавижу, когда что–то из моих вещей не в порядке. Одну минутку, я вам покажу.
Он открыл ящик под скамьей и извлек сделанное на живую нитку устройство — самое фантастическое из всего, что русскому доводилось когда–либо видеть. В нем совершенно очевидно узнавались корпуса будильника и карманного фонаря, где умещались детали аппарата. Тут же было множество выключателей и тумблеров, а провода разбегались во все мыслимые стороны.
— Возможно, придется поставить свежие батарейки, — рассеянно сказал Тарк Перкинс.
Широко раскрыв глаза, Алекс Сисакян прошептал хриплым голосом:
— Как он работает?
— О, очень просто. Знаете ли, все уже настроено. — Голос Перкинса вновь стал мечтательным. — Я использовал ее один раз. Только один раз. — Он глубоко вздохнул. — Некоторое время это было удивительно. Но события приобрели скандальный характер, и я… ладно, как я уже говорил, пришлось ее припрятать. Губернатор к тому же был очень разгневан. Думаю, ему в том числе не понравилась Марта. Хотя мне его жена очень даже понравилась.
Алекс Сисакян закрыл глаза. Ему не хотелось обо всем этом думать.
Но думать было необходимо. Надо было разложить все по полочкам хотя бы в голове.
— Вы уверены, что она в рабочем состоянии? — спросил он.
— Да, совершенно уверен. Все, что нужно сделать, — это посмотреть в объектив, сконцентрироваться на личности, с которой вы хотите обменяться разумом, и нажать вот эту кнопку. Расстояние роли не играет.
Движения лейтенанта были быстрыми. Левой рукой он схватил переключару. Правая рука мелькнула тенью, рубанув по шее пораженного собеседника. Таркингтон Перкинс распластался на полу.
Русский агент метнулся к верстаку и попытался поднять ящик, в котором был преобразователь металлов. Как он и подозревал, тот оказался слишком тяжелым. Он развернулся и по лестнице, через входную дверь заспешил к взятому напрокат автомобилю, который стоял возле тротуара.
Когда он уехал, Полли Магиверн и два других оперативника ворвались в подвал. К их облегчению. Джефф Понд сидел на полу, уныло потирая шею.
— Ребята, он меня сбил с ног! Кто за ним следит? — Он стал с трудом подниматься на ноги.
— Том Бекнер и Хамми.
— Нормально. Полли, соедини меня скорее с шефом. Наш друг далеко не уйдет. Он не собирается бросать эту золотую машинку. Черт возьми, впрочем, как и я.
Лицо шефа на экране выражало более чем сомнение. Никогда прежде он не видел своего аса по оперативной работе в такой запальчивости.
— Откуда тебе известно, куда он направится? — потребовал он.
— Oн вернется в отель. Туда, где находится какое–то его шпионское снаряжение, которое он таскает с собой. Он не уедет из Спрингфилда. Он должен заполучить эту золотую машинку. Она слишком тяжелая, чтобы он смог утащить ее в одиночку, значит, ему понадобится помощь. Можете себе представить, в каком направлении работает его мысль. Если ему удастся переправить преобразователь к русским, то он будет у них работать днем и ночью, чтобы изготовить столько золота, сколько потребуется на покупку на Западе всего, чего душа пожелает.
— Хорошо, хорошо. А мы что с этого будем иметь?
— Все зависит от того, что он попытается предпринять, шеф. Сейчас он в бегах, но все, что нам требуется, так это знать, с кем он войдет в контакт! Что он будет делать? Отель, где он остановился, отлично нашпигован. Каждый клерк, каждая горничная, каждый коридорный — наши агенты. У нас под рукой все штуковины, которые только могли себе измыслить в Отделе грязных шуток. Надо признать, все это может быть и впустую. Но не забывайте, он — сын Третьего. Прежде чем мы с этим всем покончим, мы расковыряем всю шпионскую машину Советов в Северной Америке. Он должен с кемто пойти на контакт, с кем–то большим, и сделать это быстро.
— Продолжай, — проворчал шеф с несчастным видом.
Он с треском захлопнул за собой дверь и диким взглядом осмотрел комнату. Хотя осматривать особо было нечего. Насколько он мог судить, ничто не изменилось с тех пор, как он тут был несколько часов назад.
Переключара. У него есть переключара.
Нужно быстро думать.
Он не слишком волновался по поводу Тарка Перкинса. Даже если грустный, рассеянный изобретатель выжил после его удара дзю–до, Алекс весьма сомневался, что дрожащий, беспомощный подкаблучник когда–либо соберется заявить в полицию. И уж наверняка опоздает помешать претворению в жизнь быстро созревающих планов лейтенанта Александра Сисакяна.
Он встал прямо посреди комнаты. Внимательно посмотрел в объектив устройства, которое обеими руками сжимал перед собой, потом собрался, сделал глубокий вдох и щелкнул выключателем.
Сначала сверкнул яркий свет. Что–то вроде туманного облака выползло из устройства, и Алекс медленно осел на пол.
Джефф Понд и еще полдюжины людей ворвались через окна и двери.
Джефф склонился над упавшим. Тот глубоко дышал.
— Док! Гипнопедик! — рявкнул Джефф.
Один из сопровождавших опустился на колено и воткнул шприц в руку бесчувственного человека.
— Займет около минуты, — сказал он.
Когда время истекло, Джефф сказал по–русски:
— Алекс, Алекс! О ком ты думал, когда нажимал кнопку? О ком ты думал, Алекс?
Губы русского шевельнулись.
В голосе Джеффа появились командные нотки:
— Лейтенант Сисакян, на ком вы сосредоточивались?
— На президенте Соединенных Штатов Америки.
— Ты совсем сбрендил? — спросил шеф.
— Я все проверил, сэр, — настойчиво ответил Джефф. — Президент на рыбалке, там, в Мичигане. Мы можем все выяснить через Майка и его ребят. Почему бы и нет? Самое плохое, что может случиться, так это если наша затея просто лопнет. Но тогда мы вернем молодого Сисакяна в советское посольство и отошлем резкую ноту, позволив при этом нашей информации просочиться. Мы запишем каждое мгновение на аудио–и видеопленку. Сработает. Вот перед вами сын Номера Третьего — самый большой клоун всех времен и народов.
— А какой ты просматриваешь наиболее хороший вариант из тех, что могут произойти? — кисло поинтересовался шеф.
— Он сделает что–то, что даст нам настоящую зацепку. Он будет в полнейшем замешательстве и свяжется с кем–то, с кем в обычной обстановке связываться бы не стал. Это шанс, сэр, но шанс, не использовать который мы не имеем права.
— Если что–то пройдет не так, Джефферсон, — зловеще пророкотало начальство, — то полетят головы. И я подозреваю, что твоя будет одной из первых.
— Да, сэр, — поспешно согласился Джефф. — Но я действительно жажду воспользоваться случаем. За все время моего пребывания в этом департаменте плаща и кинжала такой возможности у нас никогда еще не было.
— И если по чести, то надеюсь, никогда и не будет, — пробормотал шеф.
Пришел в себя, Алекс, не веря глазам, замотал головой. На самом деле он никогда не верил. Не верил с тех пор, как впервые услышал о фантастическом устройстве. Не верил даже тогда, когда наконец–то выследил Таркингтона Перкинса — человека, в реальном существовании которого он тоже сомневался. Не верил даже тогда, когда наконец устройство попало к нему в руки. Причем от человека, который доказал, что является одним из величайших ученых–интуитивистов, как их называл Менделеев, когда–либо рождавшихся на земле.
Он никогда не верил.
Но теперь вера пришла.
Он сидел за большим столом в большом, красиво обставленном кабинете. За окнами он узнавал город, который раньше видел только на картинках и в кино. По этой причине, хотя Джеффу Понду это не было известно, с комнатой Алекс Сисакян был хорошо знаком. Во время занятий в школе КГБ в Казани он не раз смотрел документальные фильмы о кабинете президента Соединенных Штатов Америки, в которых уделялось особое внимание различным деталям комнаты, где трудился самый могущественный в мире человек.
Он знал, где находился. В голове у него не было и тени сомнения. И он знал, чье кресло занимает. Несмотря на то, что голова от всех событий у него шла кругом, он знал.
Его глаза метались по комнате. Зеркала здесь не было. Он взглянул на свою одежду. Ни этого костюма, ни рубашки он раньше никогда не видел, но сшиты они были идеально. Было похоже, что физически особых перемен он не ощущал, только чуть–чуть кружилась голова.
Молодой человек вошел в дверь, расположенную слева, и поднес папку с бумагами.
— Доброе утро, мистер президент, — поздоровался он. — Донесения от мистера Дейвидсена из Лондона.
Алекс прочистил горло.
— О да, конечно. Э–э, секунду.
— Да, сэр?
Разложив бумаги на столе, вошедший уже поворачивался, собираясь уходить.
— Проследите, чтобы меня не беспокоили в течение, э–э, следующего часа.
— Но мистер…
Алекс хмыкнул.
— Да, сэр.
Молодой человек удалился.
Александр Сисакян в отчаянии облизал губы. Его глаза снова заметались по комнате. Он знал, думать надо было быстро… Быстро…
Озарение пришло, как гром средь ясного неба.
Среди множества черных телефонных аппаратов стоял красный. Телефон красного цвета… Во время просмотров документальных фильмов на него обращали особое внимание курсантов казанской школы…
Телефон красного цвета. Он протянул руку…
Когда раздался специфический телефонный звонок, Номер Первый широко раскрыл глаза и побледнел. Однако он не достиг бы своего нынешнего положения в Кремле, не умей раз за разом преодолевать один кризис за другим.
Он протянул руку и поднял трубку. Лицо его побледнело еще больше.
Он ответил. Выслушал. Ответил снова, в его голосе стали появляться истерические нотки.
Наконец он грохнул трубкой и закричал:
— Анастас! Анастас!
Поспешно вошел престарелый Анастас — острый взгляд как всегда блестящих черных глаз, характерная белозубая улыбка.
— Вертолет! — пронзительно крикнул Номер Первый. — Немедленно вызывай вертолет! Надо отсюда выбираться! В аэропорт и самолетом до бункеров на Урале!
— Что стряслось?
— Стряслось! Только что я говорил по «горячему» проводу с президентом. Он явно сломался от нагрузок. Утверждает, будто он Александр Сисакян и захватил Белый дом. А еще у него есть переключара и золотая машинка, спрашивает, что с ними делать. Вызывай вертолет! Он может в любую минуту нажать на красную кнопку! Мы должны его опередить!
Вот так, дети, и началась третья мировая война.

Культурный обмен (перевод Н. Михайлов) 

Армейские радары засекли звездолет, когда тот вошел в атмосферу над Северной Америкой. Спуск корабля проходил довольно медленно, так что ко времени появления инопланетянина над Коннектикутом в воздухе уже барражировала целая стая перехватчиков. Линии связи испытывали колоссальную нагрузку: капитаны полиции сносились с полковниками Национальной гвардии, генералы беседовали с членами кабинета, адмиралы вызывали советников президента. Пока они решали, как поступить с непрошеным гостем, звездолет преспокойно совершил посадку в чистом поле.
Стоило ему сесть, как даже самые воинственные из американцев были вынуждены расстаться с мыслью о нападении. Корабль возвышался над землей на добрых полмили, что поневоле внушало почтение: казалось, ему не составит труда отразить любую, сколь угодно массированную атаку. Впрочем, экипаж звездолета не выказывал враждебности и в первые часы после посадки вообще не подавал признаков жизни.
Ближе к полудню, опередив представителя Государственного департамента на пятнадцать минут, а комиссаров ООН — на три часа, на поле прибыл губернатор. Его машина притормозила у пропускного пункта — полиция с помощью национальных гвардейцев сразу же оцепила новоявленный космодром, — но потом губернатор велел водителю ехать дальше. Он находил риск вполне оправданным: ведь за ним следовали газетчики и телевизионщики. «Честный Гарри», Гарри Смит, был из тех людей, которые ни за что не упустят случая лишний раз сделать себе рекламу.
Сопровождаемый двумя мотоциклистами, автомобиль губернатора подкатил к звездолету, и тут встал вопрос — как известить чужаков о прибытии Его превосходительства. Сверкающий корпус корабля отличался безупречной гладкостью, не имел ни выступов, ни углублений, какие можно было бы принять за входной люк. Однако проблема разрешилась сама собой. Внезапно в нижней части ракеты образовалось отверстие, из которого ступил на землю инопланетянин.
Губернатор Смит изумился, ибо сначала вообразил, что видит перед собой человека в карнавальном костюме. Пришелец кутался в подобие римской тоги и приветливо улыбался ему. Его кожа имела зеленоватый оттенок, но черты лица поражали правильностью; пожалуй, он был привлекателен — даже по земным меркам.
— Меня зовут Граннон Тайр тысяча–восемьсот–пятьдесят–второй–К, — представился чужак.
По–английски он говорил с едва заметным акцентом. — Полагаю, вы правительственный чиновник… э… Соединенных Штатов Северной Америки?
Губернатор смешался. Он не ожидал услышать английскую речь. Всю дорогу от полицейского кордона до звездолета он мысленно репетировал — как воздевает правую руку в жесте, который, по его предположению, везде и всюду выражал мирные намерения, как широко улыбается, и зрителям у телеэкранов тут же становится ясно, что пришельцам искренне рады на Земле, в США вообще и в штате Коннектикут в частности. И вдруг — на тебе, такой конфуз! Однако Гарри Смит привык к неожиданностям, а потому быстро оправился от замешательства.
— Добро пожаловать на Землю! — заявил он, пыжась перед камерами. — Нам выпала честь присутствовать при историческом событии. Несомненно, в будущем наши потомки, оглядываясь назад, вспомнят…
— Прошу прощения, — перебил с улыбкой Граннон Тайр 1852–К, — но я хотел бы получить ответ на свой вопрос. Вы представляете правительство?
— А? Что? Да, конечно. Гарри Смит, губернатор Коннектикута, того чудесного, процветающего штата, в котором вы сели, к вашим услугам. Я…
— У меня сообщение от греффа Марина Сидона сорок–восьмого–Л, — прервал инопланетянин. — Он распорядился, чтобы я поставил вас в известность о следующем: ровно через месяц он обратится с речью ко всем народам Земли по весьма серьезному поводу.
Губернатор перестал притворяться, будто ведет разговор.
— Кто? — выдавил он. — Какое сообщение?
Граннон Тайр 1852–К по–прежнему улыбался, но вид у него был такой, словно он общается с умственно отсталым ребенком. В голосе пришельца прозвучали ледяные нотки.
— Грефф просит вас передать, что представители всех государств планеты должны собраться через месяц, чтобы выслушать его. Ясно?
— Да вроде бы. Но…
— Тогда на сегодня все. Счастливо оставаться, — и инопланетянин поднялся в корабль, отверстие в борту которого немедленно исчезло.
— Разрази меня гром, — пробормотал губернатор Гарри Смит за секунду до того, как закончилась телетрансляция.
Месяц ожидания одним казался нескончаемо долгим, а для других промчался в единый миг. Он был наполнен страхами и дурными предзнаменованиями, восторгами и предвкушением чего–то необычного. Чем ближе становился назначенный срок, тем сильнее возрастало напряжение.
Ученые и дикари, политики и революционеры, банкиры и нищие, почтенные матроны и уличные девки — все без исключения считали дни, отделявшие мир от события, которое изменит жизнь каждого.
Газетные обозреватели, радиокомментаторы, уличные ораторы ожесточенно спорили о том, что будет содержаться в сообщении. Общественное мнение, несмотря на заявления отдельных паникеров, постепенно склонялось к тому, что пришельцы откроют новую эру в истории человечества.
Кто–то рассчитывал, что землянам окажутся доступны сокровеннейшие тайны Природы. Другие уповали на то, что за одну ночь на планете сгинут без следа все и всяческие болезни, а человек присоединится к своим космическим собратьям и станет заодно с ними управлять Вселенной.
Делегаты со всех концов света, от народов, народно- -стей и племен, которые раньше даже и не мечтали о том, чтобы послать своих представителей на столь внушительную по составу участников международную конференцию, прибывали в Нью–Йорк. Здание ООН сочли неподходящим для проведения заседаний, а потому, по зрелом размышлении, остановились на Мэдисон–сквер–гарден.
Греффа Марина Сидона 48–Л сопровождали Граннон Тайр 1852–К и дюжина зеленокожих верзил в форме, по всей видимости охранников, хотя оружия при них как будто не было — ни оборонительного, ни наступательного. Грефф выглядел этаким благообразным джентльменом пожилого возраста. Его походка была размеренней, а цвет и покрой тоги — консервативней, нежели у Граннона Тайра 1852–К, который, очевидно, являлся его адъютантом. Марин Сидон не позволял себе никаких вольностей, напротив, демонстрировал на каждом шагу вежливость и тактичность, однако чувствовалось, что столь многочисленное собрание действует ему на нервы.
Открыл заседание президент США Хэнфорд, который в нескольких словах подчеркнул важность созыва конференции, а затем представил участникам Граннона Тайра 1852–К. Тот также был краток, но слова его произвели впечатление разорвавшейся бомбы — по крайней мере, на половину зала.
— Граждане Земли, — начал он, — имею честь представить вам Марина Сидона сорок–восьмого–л, греффа Солнечной системы, назначенного на этот пост Модре–ном, Габоном Картисийским, которому подчиняется Солнечная система вместе с планетой Земля. Поскольку английский язык играет в вашем мире роль универсального, грефф обратится к вам именно на нем. Насколько мне известно, те, кто не понимает по–английски, смогут воспользоваться услугами переводчиков, — он повернулся к греффу, прижал правую ладонь к животу, а потом выкинул руку перед собой. Грефф ответил на приветствие и подошел к микрофону.
Делегаты вскочили и дружно зааплодировали. Овация продолжалась минут десять и начала стихать лишь когда на лице инопланетянина отразилось легкое недовольство. Президент Хэнфорд призвал аудиторию к порядку. Грефф оглядел собравшихся.
— Мне несколько не по себе, — признался он. — Я являюсь греффом Солнечной системы более четырех декалов, что составляет в земном летосчислении приблизительно сорок три года. Поначалу я служил Торену, которого затем сменил Модрен, нынешний Габон Картисийский, то есть правитель Солнечной системы и Земли.
Первым сообразил, что к чему, корреспондент Ассошиэйтед Пресс Ларри Кинкед.
— Он хочет сказать, что мы — чья–то собственность. Господи, еще один Чарли Форт!
— За все четыре декала, — говорил между тем грефф, — я ни разу не выбрался на Землю, поскольку мне хватало дел на планете, которую вы именуете Марсом. Я не прилетал к вам не потому, что меня не заботило ваше благосостояние. Габоны Картисийские запрещают своим наместникам вступать в контакт с обитателями планеты, не достигшей по меньшей мере уровня развития Х–семнадцать. Земляне же, к моему глубокому сожалению, находятся всего лишь на уровне Х–четыре.
По залу пробежал ропот. Грефф сделал паузу, потом произнес:
— Я понимаю ваши чувства и потому, прежде чем перейти к сути, хотел бы обрисовать вкратце, как обстоят дела. Земля с давних пор, точнее, с момента, не отмеченного ни в одной из ваших летописей, входит в состав Картисийской империи. Габон (по–вашему — император) Картиса назначает греффов — наместников в звездных системах. Я был вашим греффом на протяжении сорока трех лет и обосновался на Марсе в силу того, что на Земле цивилизация только зарождается. По правде говоря, — продолжал задумчиво Марин Сидон, — за пять минувших тысячелетий имперские посланцы заглядывали к вам очень и очень редко. Как правило, исполненные суеверий земляне принимали их за сверхъестественные существа и поклонялись им, как богам, что, разумеется, было весьма приятно.
Ропот усилился, и греффа не стало слышно. Побледневший президент Хэнфорд умоляюще воздел руки. Когда в зале установилась относительная тишина, он повернулся к зеленокожему инопланетянину.
— Нам потребуется немало времени, чтобы осознать услышанное. Вероятно, каждому из делегатов хочется задать вам тот или иной вопрос. На мой взгляд, самый насущный из них тот, который не дает покоя всем присутствующим… Вы упомянули, что не прилетали к нам, поскольку мы не достигли уровня Х–семнадцать. Что же заставило вас поступиться традициями?
Грефф кивнул.
— Я как раз собирался объяснить это, мистер президент, — он окинул взглядом притихший зал. — Я прибыл на Землю, чтобы сообщить вам, что Габоны Карти–сийский и Варисийский заключили между собой соглашение, по которому Солнечная система передается империи Варис в обмен на планеты Альдебарана. Иными словами, вы стали подданными Варисийской империи. Меня отзывают, и мое место займет грефф Белд Келден сорок–восьмой–Л. — Во взгляде Марина Сидона читалась жалость к землянам. — Какие будут вопросы?
Поднялся лорд Харрикрафт, сидевший под самым микрофоном.
— Я не могу сделать официального заявления, пока не проконсультируюсь со своим правительством, но меня интересует вот что: чем конкретно грозит нам перемена греффов и… как бишь их… Габонов? Что мы приобретем и что утратим?
— Габоны Картисийские, ваши прежние правители, — отозвался печально грефф, — предпочитали, чтобы подчиненные им миры развивались самостоятельно, однако нынешний Габон Вариса придерживается иного мнения. Впрочем, подождите несколько недель, и Белд Келден 48–Л разъяснит вам все подробно.
— Но вам наверняка известно, что нужно от Земли новому Габону, — не отступался лорд Харрикрафт.
— Отнюдь не секрет, — ответил грефф с некоторой запинкой, — что Габону Варисийскому отчаянно не хватает урана и прочих редкоземельных элементов, которые имеются в наличии на вашей планете. Тот факт, что он назначил своим наместником Белда Келдена сорок–восьмого–л, тоже говорит о многом, ибо тот славится успехами в покорении диких миров.
Ларри Кинкед криво усмехнулся.
— Продали ни за понюшку табаку, — сообщил он коллегам–репортерам.
— Значит, — воскликнул мсье Пьер Барт, — грефф Белд Келден 48–Л начнет переправлять ресурсы нашей планеты в другие провинции Варисийской империи?
— Боюсь, что так.
— Но разве не следовало узнать наше мнение? — справился президент Хэндорф. — В конце концов…
— Даже по картисианским законам, установленным прогрессивнейшим из Габонов Модреном, планета при определении ее судьбы не имеет права голоса, пока не достигнет уровня развития Х–сорок. Видите ли, Габон обязан заботиться о благосостоянии империи в целом. Он не может сообразовывать свои поступки с желаниями и потребностями жителей множества отсталых планет. Увы…
Лорд Харрикрафт побагровел от возмущения.
— Но это нелепо! — вскричал он. — Неслыханно!
— Я не собираюсь спорить с вами, — холодно заявил грефф. — Как я уже сказал, меня отзывают. Но все же хочу привести вам кое–какие примеры, которые, возможно, уймут ваше негодование. Хотя моя резиденция находилась на Марсе, я посвятил некоторое время изучению истории Земли. Поправьте меня, если в чем–то ошибусь.
Государство, на территории которого проходит наша встреча, — Соединенные Штаты Америки. Разве не правда, что в 1803 году они купили у фрацузского императора Наполеона участок площадью около миллиона квадратных миль за пятнадцать миллионов долларов? По–моему, это событие назвали впоследствии Луизианс–кой сделкой. В ту пору Луизиану населяли племена индейцев, которые слыхом не слыхивали ни про Наполеона, ни про Соединенные Штаты. Что случилось с ними, когда они задумали воспротивиться белым? — Марин Сидон указал на лорда Харрикрафта. — Вы я полагаю, являетесь представителем могущественной Британской империи. Скажите, каким образом были приобретены Канада, Южная Африка, Индия? — он повернулся к Пьеру Барту. — А вы, очевидно, представляете Францию. Поясните, как достались вашей стране ее североафриканские колонии? Вы советовались с кочевниками, которые там обитали?
— Они были варварами! — заявил француз. — Мы управляли ими для их же пользы и на благо миру!
Грефф пожал плечами.
— У меня существуют определенные опасения, что Белд Келден сорок–восьмой–Л ответит вам то же самое.
Делегаты повскакивали с мест, забрались на столы и стулья. Раздались крики, посыпались угрозы, послышались истерические вопли:
— Мы будем сражаться! Лучше смерть, чем рабство! Объединимся против инопланетян! Долой угнетателей! Мы будем сражаться!
Грефф дождался, пока люди немного успокоятся, потом поднял руку, призывая к тишине.
— Я настоятельно рекомендую не злить Белда Кел–дена. Он жесток и слепо повинуется Габону Варисийскому, который, как правило, после подавления восстания приказывает переселить уцелевших аборигенов на другие планеты с гораздо менее благоприятными для жизни условиями. На некоторых из них упомянутые условия вообще отсутствуют, — в зале снова зашумели. Грефф передернул плечами и повернулся к президенту Хэнфорду. — Мне пора. Больше говорить не о чем, — он сделал знак Траннону Тайру 1852–К и охранникам.
— Минуточку, — остановил его президент. — Помогите же нам хоть чем–нибудь!
— Сожалею, но от меня теперь ничего не зависит, — грефф вздохнул и вдруг задумался. — Хотя… Я могу вам кое–что предложить, вот только боюсь, не оскорблю ли ваши чувства.
— Ни в коем случае! — уверил президент. — Решается судьба всего мира, тут уж не до чувств.
— Хорошо. Я считаю, что лишен предрассудков. Мне все равно, какого цвета кожа у собеседника — зеленого, желтого, белого, коричневого, черного или красного. Мои лучшие друзья отличаются самой разнообразной расцветкой. Однако нет ли на вашей планете существ с зеленой кожей? Грефф Белд Келден 48–Л не выносит «цветных». Если бы его, когда он прибудет сюда, встретили зеленокожие люди…
Президент глядел на Марина Сидона, разинув рот.
— Вы хотите сказать, что на Земле нет никого с зеленой кожей? — поразился грефф. — И даже с голубой?

Обман зрения (перевод Г. Палагута) 

Молли принесла мою серебряную тарелку, блюдца и поставила их передо мной без лишней суеты и комментариев. Я был завсегдатаем этого ресторана, и мне всегда нравилось в Молли то, что она никогда не суетилась вокруг меня.
Я взял себе за привычку обедать после часа пик, но в тот день пришел рано, и ресторан был заполнен. Если бы кто–то захотел сесть за мой столик, я не смог бы возразить.
Я не поднял головы, когда он спросил:
— Это место занято? — Голос у него был высокий, почти на грани срыва, несмотря на все попытки это предотвратить.
— Нет, — сказал я ему, — садитесь.
Он повесил свою трость или зонт — что–то в этом роде — на спинку стула и уронил под стул шляпу, взбираясь на сидение. Затем взял меню, стоявшее между кетчупом и салфетками.
— Паршивый выбор, — наконец пробормотал он.
— Мясной пирог сегодня вовсе не плох, — сказал я. Подошла Молли, и я сделал заказ:
— Пожалуйста, мисс, шведскую отбивную. Зеленый горошек, французское жаркое. О десерте я еще подумаю.
— Кофе?
— Молоко.
Не знаю, что натолкнуло меня на мысль о том, что человек, сидевший напротив, не был карликом. Ни карликом, ни горбуном, а, скорее, ребенком, который из кожи вон лезет, чтобы казаться взрослым. Опять же говорю, не знаю, какой я уловил намек, — возможно, я просто больше полагаюсь на интуицию, чем многие другие.
Как бы то ни было, но он сразу понял, что я его раскусил.
Меня это почему–то испугало. Ситуация была просто дикой: ребенок, которому еще и десяти не исполнилось, с каким–то умыслом разыгрывает из себя взрослого, хоть и недоростка.
— Итак, — сказал он, положив вилку, и переходя с визга почти на шипение, — итак…
Как же мне описать этот пронизывающий голос? Голос ребенка… нет, не ребенка. Мы таких детей не знаем.
Я потянулся за сахарницей, которая стояла, как всегда, на краю стола рядом с солью, перцем и горчицей. Я отмерил ровно чайную ложку, не поднимая на него глаз. Как я уже сказал, что–то меня пугало.
Все так же приглушенно, он сказал:
— Наконец–то хоть один человек смог разгадать мой маскарад.
Человек — сказал он.
У него был голос ребенка, но злоба, прозвучавшая в его словах, меня поразила.
— Я вижу, вы удивлены, мой любопытный друг. Я вас озадачил, не так ли?
В его голосе появилась дразнящая, презрительная нотка.
Я откашлялся и постарался скрыть свое смущение, отхлебнув кофе.
— Не понимаю, о чем вы говорите… сэр.
Он хмыкнул и передразнил:
— Не понимаю, о чем вы говорите… сэр.
И снова его голос пронзил меня, хоть и был уже почти шепотом.
— Почему вы не сразу сказали «сэр», а? Почему?
Он не стал дожидаться ответа:
— Я скажу вам, почему. Потому что каким–то образом вы догадались, что я намного младше, чем хотел бы считаться.
Он кипел от ярости, и, несмотря на его рост и публичный характер сцены, я его боялся. Почему — сам не знал. Просто почувствовал, что — непонятным образом — он может уничтожить меня одним усилием воли.
Я неуклюже поставил чашку на блюдце и отвернул лицо в сторону.
— Вы ужаснулись, — снова зашипел он. — Вы узнали своего хозяина, прежде чем поняли, кто он.
— Своего хозяина? — сказал я. Кто, на его взгляд…
— Своего хозяина, — повторил он. — Хозяина человечества. Новую расу. Сверхрасу, Homo Superior, если хотите. Он здесь, мой догадливый друг. И вам, вам и вашему тупому человечеству со всеми его нациями, расами, классами и религиями — против него не устоять.
Слышать это было выше моих сил. Я пришел в свой любимый ресторан пообедать. День начался как обычно, и я хотел, чтобы так же он и закончился. Но за последние пять минут меня столько раз встряхивали, что я готов был упасть в обморок.
— О, это было заранее предусмотрено, — продолжал он, заметно радуясь возможности потоптаться на моем достоинстве. — Развитие мутантов, превращение их в сверхрасу, сверхчеловечество, превосходящее человека настолько же, насколько он превосходит обезьяну…
— Как?.. Что?..
Он оборвал меня:
— Была ли это атомная бомба, лабораторные эксперименты или постепенный прогресс самой природы — какая разница? Есть факт; мы существуем, нас много, пройдет еще какое–то время, и мы откроемся человеку. Ах, как мы ему откроемся!
Уже давно ледяная рука перехватила мне горло. Теперь она начала сжиматься.
— Зачем, — пробормотал я, — зачем говорить мне это? Вас разоблачат в два счета, если вы не будете хранить тайну.
Он издевательски засмеялся. Сверхчеловек или нет, он был еще очень молод.
— Потому что это не имеет никакого значения, — прошептал он. — Абсолютно никакого. Пройдет десять минут, и вы напрочь забудете этот разговор. Гипноз, мой глупый Homo Sapiens, станет развитым искусством после испытания на низших особях.
Его голос стал отчетливым и резким:
— Посмотри мне в глаза, — приказал он.
У меня не было сил сопротивляться. Лицо мое медленно поднялось. Я чувствовал, как его глаза впиваются в мои.
— Ты забудешь это, — приказывал он. — Весь этот разговор, все это происшествие ты забудешь.
Он поднялся, помешкал, собирая вещи, и вышел. Чуть позже подошла Молли:
— Ух ты, — сказала она, — этот карлик, что здесь сидел, здоров чаевые давать.
— Могу себе представить, — ответил я, все еще дрожа. — У него, наверное, весьма солидный источник дохода.
— О! — сказала Молли, принимаясь убирать со стола. — Вы разговаривали с ним?
— Да, — сказал я, — у нас был обстоятельный диалог. — И добавил, подумав: — В результате я должен кое–что предпринять.
Я встал, снял шляпу и трость с крючка, на который вешал их обычно.
Я подумал: «Возможно, у человека больше шансов, чем эти скрытые соперники предполагают. Даже если сила интеллекта у них и больше, чего–то все равно им будет не хватать». Этому, по крайней мере, явно не хватало; гипнотическая сила в нем, может быть, и выше всякого понимания, но это не помешало ему сделать одну глупейшую ошибку. Он не заметил того простого факта, что я — слепой.

Проценты с капитала (перевод Е. Дрозд) 

Незнакомец сказал на скверном итальянском:
— Я бы хотел видеть сьора Марино Гольдини — по делу.
Привратник глядел на него с сомнением. Сквозь дверное окошечко он окинул взглядом одежду пришельца.
— По делу, сьор? — он колебался. — Возможно, сьор, вы изложите мне суть вашего дела, чтобы я мог доложить Вико Летта, секретарю эччеленца…
Он вопросительно глядел на незнакомца.
Тот немного поразмыслил.
— Это, — ответил он, — имеет отношение к золоту.
Он извлек руку из кармана и открыл ладонь, на которой лежало с полдюжины желтых монет.
— Один момент, люстриссимо, — быстро проговорил слуга. — Прошу извинить меня. Ваш костюм, люс–триссимо…
Он не окончил фразу и исчез.
Через несколько мгновений он появился снова и широко распахнул дверь.
— Добро пожаловать, люстриссимо, эччеленца ждет вас.
Он провел незнакомца через сводчатый зал во внутренний двор. Они миновали фонтан и направились к тяжелой внешней лестнице, поддерживаемой готическими арками и огражденной резным парапетом, поднялись наверх, свернули к темному дверному проему и вошли в слабо освещенный коридор. Слуга остановился и осторожно постучал в толстую деревянную дверь. Изнутри послышался голос, слуга открыл дверь и придержал ее, пропуская визитера. Потом, закрыв за собою дверь, удалился.
За грубо отесанным дубовым столом сидели двое. Старший был коренаст и крепок, с лицом холодным и непроницаемым, второй, наоборот, был худ, высок и держался непринужденно. Он учтиво поклонился, сделал жест рукой и сказал:
— Эччеленца сьор Марино Гольдини.
Пришелец в ответ неуклюже поклонился и в явном замешательстве пробормотал:
— Меня зовут… мистер Смит.
После короткой паузы заговорил Гольдини:
— А это мой секретарь Вико Летта. Слуга сказал нам, что речь идет о золоте и о каком–то деле, сьор.
Странник извлек из кармана десяток монет и положил их на стол. Вико Летта взял одну и с интересом осмотрел.
— Мне не знакома эта чеканка, — сказал он.
Лицо Гольдини искривило некое подобие усмешки.
— Я поражен этим, мой добрый Вико.
Он повернулся к гостю.
— И каковы будут ваши пожелания относительно этих монет, сьор Мистер Смит? Я, признаться, в замешательстве.
— Я хочу, — сказал мистер Смит, — чтобы вы поместили эту сумму в своем банке.
Вико Летта лениво взвесил монетки, пользуясь при этом самыми маленькими гирьками. На какое–то мгновение он поднял глаза к небу, подсчитывая полученный результат.
— Все десять стоят примерно сорок девять цеххини, эччеленца, — пробормотал он.
Марино Гольдини сказал нетерпеливо:
— Сьор, вряд ли стоит такому заведению, как мое, беспокоиться из–за такой суммы. Одно только ведение книг…
Чужестранец прервал его:
— Вы не поняли. Я понимаю, что сумма мала. Однако я хотел бы запросить с вас десять процентов в год и обязуюсь не изымать свой вклад в течение… ста лет.
Оба венецианца удивленно подняли брови.
— Сто лет, сьор? Возможно, недостаточное знакомство с нашим языком… — сказал Гольдини вежливо.
— Сто лет, — ответил незнакомец.
— Но ведь, — запротестовал глава дома Гольдини, — через сто лет никого из нас троих не будет в живых.
Все в руках господних — возможно, и от дома Гольдини останутся одни воспоминания.
Вико Летта, явно заинтригованный, произвел быстрые подсчеты.
— Через сто лет, учитывая десятипроцентный ежегодный прирост, на вашем счету будут значиться около семисот тысяч цеххини.
— Даже чуть больше, — уверенно сказал чужак.
— Приличная сумма, — кивнул Гольдини, который начал заражаться от секретаря заинтересованностью. — И весь этот период все решения, касающиеся этой суммы, будут приниматься моим Домом?
— Совершенно верно, — чужестранец достал из кармана листок бумаги, разорвал его на две части и вручил одну половинку венецианцу. — Когда вашим наследникам будет предъявлена моя половинка этого документа, то ее предъявитель и будет владельцем всей этой суммы.
— Идет, сьор мистер Смит! — сказал Гольдини. — Странная сделка, но я ее заключаю. Десять процентов в наши дни — это немного.
— Этого достаточно. А теперь могу я дать вам несколько советов? Вы знакомы с семейством Поло?
Гольдини сказал осторожно:
— Я знаю сьора Маффео Поло.
— А его племянника Марко?
Гольдини сказал осторожно:
— Речь идет о юном Марко, который попал в плен к генуэзцам? А почему вы спрашиваете?
— Он сейчас пишет книгу о своих приключениях на Востоке. Для торгового дома, интересующегося восточными рынками, это будет кладезь ценнейшей информации. Далее. Через несколько лет в Венеции будет произведена попытка государственного переворота, и вскоре после этого будет сформирован Совет Десяти, который постепенно возьмет в свои руки всю власть в республике. Поддержите его с самого начала и сделайте все, чтобы ваш дом был представлен в Совете.
Оба изумленно глядели на него, а Марино Гольдини даже незаметно перекрестился.
Чужак сказал:
— Если вы решите прибыльно вложить деньги за пределами Венеции, советую вам присмотреться к торговцам ганзейских городов и их Лиге, которая скоро будет создана.
Они все так же молча глядели на него, и незнакомец, испытывая неловкость, сказал:
— Я пойду. Ваше время дорого.
Он подошел к двери, сам открыл ее и вышел.
Марино Гольдини фыркнул.
— Этот брехун Марко Поло!
Вико сказал кисло:
— Откуда он знает, что мы рассматривали возможность распространения нашей деятельности на Восток? Мы об этом говорили только друг с другом?
— Государственный переворот, — сказал Марино Гольдини и снова перекрестился. — Может, он намекал, что наш заговор раскрыт? Вико, может, нам следует пока не поздно выйти из заговора?
— Возможно, вы правы, эччеленца, — пробормотал Вико. Он снова взял в руки одну из монет и внимательно осмотрел реверс и аверс.
— Нет такой нации, — проворчал он, — но монета великолепно отчеканена.
Он взял в руки оторванную половинку листа и посмотрел на свет.
— И бумаги такой, эччеленца, я тоже никогда не видел. И с таким странным языком не встречался, хотя при ближайшем рассмотрении он немного похож на английский.
Дом Летта–Гольдини размещался теперь в районе Сан–Тома — внушительное сооружение, в которое стекались прибыли от рискованных сделок, заключаемых в сотнях стран.
Рикардо Летта оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на своего ассистента.
— Так он действительно появился? Будьте добры, Лио, принесите мне бумаги, касающиеся этой, гм, сделки. Мне надо минут десять, чтобы освежить в памяти все детали, а затем можете впустить сьора ко мне…
Праправнук Вико Летта, глава дома Летта–Гольдини элегантно поднялся, поклонился, описав полукруг рукой, как было принято в те дни, и сказал:
— Ваш слуга, сьор…
Пришелец, отделываясь от ритуала приветствия, дернул головой и сказал:
— Мистер Смит.
— Кресло, люстриссимо? А теперь прошу прощения за свою невежливость, но когда речь идет об ответственности за такое предприятие, как дом Летта–Гольдини, то долг…
Мистер Смит извлек из кармана клочок бумаги. Его итальянский был ужасен.
— Соглашение, заключенное с Марино Гольдини ровно сто лет назад.
Рикардо Летто взял бумагу. Она была новая, чистая и свежая, что заставило его нахмурить высокий лоб. Он достал пожелтевшую от времени свою половину и, положив на стол, совместил оба фрагмента. Совпадение было полным.
— Удивительно, сьор, но как это получилось, что мой фрагмент пожелтел от старости, а ваш выглядит таким свежим?
Мистер Смит прокашлялся.
— Это, несомненно, оттого, что были использованы разные методы их хранения.
— Несомненно, — Летта расслабился в своем кресле и рассеянно поиграл кончиками пальцев. — И, несомненно, вы желаете изъять свой капитал и наросшие проценты. Что ж, сумма накопилась приличная, сьор, нам придется снять ее с различных счетов.
Мистер Смит покачал головой.
— Я хотел бы продолжить на тех же условиях.
Летта выпрямил спину.
— Вы хотите сказать — еще на сто лет?
— Совершенно верно. Я доверяю вашей опеке, сьор Летта.
— Понимаю, — Рикардо Летта завоевал себе прочное положение в джунглях делового и коммерческого мира Венеции не чем иным, как своими способностями. Чтобы собраться с мыслями, ему хватило одной секунды. — Появление вашего предшественника, сьор, вызвало к жизни множество легенд. Вы знакомы с деталями?
Его собеседник настороженно кивнул.
— Он подал нам несколько советов и среди них тот, что мы должны поддержать Совет Десяти. У нас теперь есть представитель в Совете, сьор. Мне не надо рассказывать вам, какие выгоды мы из этого извлекаем. Он также настаивал, чтобы мы финансировали путешествие Марко Поло. Мы этого не сделали, в чем и раскаялись позднее. Но самая странная рекомендация, которую он нам дал, это та, что мы должны вкладывать капиталы в торговлю с ганзейскими городами.
— Ну и что, разве это было неразумным предложением?
— Разумным, сьор, просто великолепным, но труднообъяснимым. Ваш предшественник появился в тысяча трехсотом году, а Ганзейская Лига была основана в триста пятьдесят восьмом.
Маленький человек, одетый в том же стиле, что и первый мистер Смит, скривил лицо.
— Боюсь, что я не смогу дать вам разъяснение по этому поводу, сьор. А теперь, поскольку мое время ограничено, а также ввиду того, что величина моего вклада несколько отличается от первоначальной, я хотел бы попросить вас, чтобы между нами был заключен хорошо разработанный, составленный по всем правилам контракт. Устного соглашения, подобного тому, которое было заключено с основателями вашего Дома, теперь явно недостаточно.
Рикардо Летта позвонил в колокольчик, лежащий на его столе, и следующий час они прилежно трудились вместе с секретарями и ассистентами. Под конец мистер Смит, сжимая в руке пачку документов, сказал:
— А теперь могу ли я дать вам несколько советов?
Рикардо Летта подался вперед, глаза его сузились.
— Вне всякого сомнения.
— Ваш Дом будет продолжать расти, и вы должны подумать о распространении вашей деятельности на другие страны. Продолжайте крепить связи с ганзейскими городами. В недалеком будущем во Франции появится выдающийся человек Жак Койор. Возьмите его в свою фирму, чтобы он представлял ваши интересы во Франции. Но в тысяча четыреста пятидесятом году откажитесь от него и прекратите всякие контакты с ним.
Мистер Смит встал, готовясь уйти.
— Еще одно предупреждение, сьор Летта. Когда богатство растет, вокруг собираются шакалы. Я предлагаю вам скрыть основную часть капитала и рассеять ее по всем странам. Конечно, тут будут возможны потери, скажем, в связи с деятельностью того или иного принца или в связи с последствиями той или иной революции, но основной капитал будет сохранен.
Рикардо Летта не был чересчур религиозен, но, когда его гость удалился, он осенил себя крестным знамением, в точности так же, как и его далекие предшественники.
В 1500 году его прибытия ожидали двадцать человек. Они сидели за круглым столом, представители полдюжины наций, с высокомерными минами, а у некоторых выражение лица было просто жестоким. Председательствовал Вальдемар Готланд.
— Ваше превосходительство, — сказал он на сносном английском, — можем ли мы предположить, что это ваш родной язык?
Мистер Смит был в явном смущении и замешательстве от такого количества людей.
— Можете, — ответил он, помедлив.
— И что вы желаете, чтобы к вам обращались, называя вас мистер Смит, на английский манер?
Смит кивнул.
— Это будет приемлемо.
— Тогда, сэр, пожалуйста, вручите нам ваши бумаги. Мы избрали комитет, руководимый Эмилем де Ганзе, который займется проверкой их аутентичности.
Смит подал им пачку документов.
— А ведь я высказывал пожелание, — выразил он свое недовольство, — чтобы мой вклад и вся эта сделка хранились в секрете.
— Оно и держалось в секрете, в тех рамках, в каких это возможно, ваше превосходительство. Размеры вашего состояния теперь фантастичны. Хотя имя Летта–Гольдини все еще сохраняется как название Дома, ни один из членов этих фамилий не дожил до наших дней. В минувшем столетии, ваше превосходительство, были предприняты многочисленные покушения на ваш капитал.
— Ну, это можно было предвидеть, — сказал мистер Смит заинтересованно. — И что же помешало этим попыткам осуществиться?
— Именно число людей, вовлеченных в опеку над вашим состоянием, ваше превосходительство. Не в моих интересах, как представителя Скандинавии, позволять, скажем, германцам или венецианцам нарушать условия Контракта.
Антонио Риццини огрызнулся:
— И не в наших интересах позволить Вальдемару Готланду делать это. За прошедшее столетие, ваше превосходительство, не раз проливалась кровь.
Бумаги были признаны подлинными.
Готланд откашлялся.
— Мы достигли точки, ваше превосходительство, когда состояние целиком снова принадлежит вам, а мы оказываемся всего лишь скромными наемными служащими. Как было уже сказано, на ваше богатство были совершены многочисленные покушения. Мы предлагаем вам, если, конечно, вы и дальше желаете продолжать…
Тут мистер Смит кивнул.
— …чтобы вы рассмотрели возможность заключить с нами еще более сильный контракт, который мы осмелились заранее подготовить.
— Отлично. Я просмотрю его. Но сначала разрешите мне дать вам дальнейшие инструкции.
Все двадцать задержали дыхание и выпрямились в своих креслах.
Мистер Смит сказал:
— После захвата Константинополя турками мощь Венеции будет подорвана. Дом должен найти себе какое–нибудь иное место для штаб–квартиры.
Послышались приглушенные восклицания.
Мистер Смит продолжал:
— Капитал стал довольно приличным, так что можно строить долгосрочные планы. Теперь мы должны повернуться лицом к Западу. Засылайте представителей в Испанию. Вскорости на Западе будут сделаны открытия и появятся новые возможности для капиталовложений. Поддержите людей, которых зовут Фернандо Кортец и Франциско Писарро. В середине столетия выведите капиталы из Испании и вкладывайте их в Англии, в особенности в коммерцию и мануфактуры. В Новом Свете появится возможность даром заполучить обширные земельные владения; посылайте и туда своих представителей. После смерти Генриха Восьмого наступит смута — поддержите его дочь Елизавету.
Когда в северных странах разовьется промышленное производство, вы обнаружите, что промышленникам невыгодно работать в странах, где существует бесчисленное множество церковных праздников и всевозможных фестивалей. Поддержите тех религиозных лидеров, которые ратуют за более, э–э–э, пуританский образ жизни.
Он заключил свое выступление:
— Еще одно. Вас слишком много. Я настаиваю, чтобы с тайной Контракта был знаком только один представитель от каждой нации.
— Господа, — сказал мистер Смит в 1600 году, — больше вкладывайте в торговлю и мануфактуры в Европе, в сельское хозяйство, добычу полезных ископаемых и накопление больших земельных участков в Новом Свете. В этом столетии большие состояния будут нажиты на Востоке; сделайте все, чтобы в этом среди первых приняли участие и наши Дома.
Они ждали за столом конференц–зала в Лондоне. Часы, на которые они время от времени нервно поглядывали, показывали, что до ожидаемого появления мистера Смита осталось несколько минут.
Сэр Роберт принял понюшку, изображая беспечность, которой вовсе не испытывал.
— Джентльмены, — сказал он, — честно говоря, я не могу поверить в истинность этой легенды. Объясните мне, после всего, что тут сказано, к чему все это сводится?
Пьер Дефляк мягко проговорил:
— Это чудесная история, мсье. В тысяча трехсотом году некий сомнительно одетый незнакомец поместил в венецианском банкирском доме десять золотых монет с условием, что вклад будет храниться сто лет. Он дал несколько советов, и его предсказания сбылись с точностью, могущей посрамить самого Нострадамуса. С тех пор его наследники появляются раз в столетие, в этот самый день и час и возобновляют действие контракта на следующие сто лет. Они никогда не снимают с вклада ни одного су, но всегда дают советы, что делать дальше. Сейчас, мсье, мы достигли черты, когда под нашим контролем находится самое крупное состояние во всем мире. Меня, например, считают самым богатым человеком во Франции.
Он красноречиво пожал плечами.
— В то время как мы все знаем, что я всего лишь служащий Контракта.
— Я полагаю, — сказал сэр Роберт, — что вся эта история — чистейший вздор. Прошло сто лет со времени последнего, скорее всего мифического, визита нашего мистера Смита. За этот период на службе Контракта были честолюбивые люди и были беспринципные люди. Они состряпали эту фантастическую сказку для своей выгоды. Джентльмены, не существует никакого мистера Смита и никогда не существовало. Вопрос стоит таким образом: следует ли нам продолжать этот фарс или же принять меры для того, чтобы разделить капитал и дальше следовать каждому своим путем?
Негромкий голос от дверей произнес:
— Если вы думаете, сэр, что такое можно проделать, нам следует еще много поработать, чтобы Контракт стал воистину неуязвимым. Могу ли я представиться? Вы можете называть меня мистер Смит.
В тысяча восьмисотом он сказал:
— В течение двенадцати лет можете поддерживать авантюриста Наполеона. В восемьсот двенадцатом оставьте его. Вкладывайте средства в развитие молодой нации — в Соединенные Штаты. Немедленно посылайте представителей в Нью–Йорк. Это будет столетие революций и перемен. Не оказывайте никакой поддержки монархиям…
За столом пронесся вздох изумления.
— …поддерживайте представителей торговых классов. В Индии финансируйте некоего Роберта Клива. Изымите все капиталы из Испании и Латинской Америки. Во время Гражданской войны в Северной Америке примите сторону Севера.
В основном, джентльмены, это столетие будет столетием Англии. Помните об этом. — На секунду он замолчал, вглядываясь в неведомые дали. — Следующий век будет отличаться от этого, но даже я не знаю, что будет происходить во второй его половине и далее.
После того как он удалился, Амшел Мейир, представитель Вены, пробормотал:
— Коллеги, не кажется ли вам, что, по крайней мере, одна из реликвий Контракта имеет смысл?
Лорд Уиндермер нахмурился, не особенно пытаясь скрыть свой антисемитизм.
— Что вы хотите этим сказать, сэр?
Международный банкир открыл тяжелый ящик, содержащий документы, касающиеся Контракта начиная со времени Гольдини. Он извлек из ящика средней величины золотую монету.
— Одна из первоначально вложенных монет сохранилась и дошла до нас через все столетья, милорд.
Уиндермер взял монету и прочел: «Соединенные Штаты Америки».
— Но, согласитесь, это же нелепо. Кто–то просто пошутил. Эта монета не могла существовать во времена Гольдини: колонии провозгласили свою независимость менее двадцати пяти лет тому назад.
Амшер Мейир пробормотал:
— А число под гербом? Интересно, кто–нибудь рассматривал его как дату выпуска?
Унидермер снова пристально посмотрел на монету.
— Как дату? Не будьте ослом! Кто же выпускает монеты более чем на сто лет вперед!
Мейир задумчиво огладил рукой свое безбородое лицо.
— Более чем на шесть столетий вперед!
За сигаретами и бренди они снова начали обсуждать вопрос в деталях. Юный Уоррен Пидмонт сказал:
— Вы, джентльмены, имеете передо мной преимущество. Еще два года назад я знал о Контракте весьма смутно, несмотря на мое высокое положение в американской ветви иерархии. И, к несчастью, я не присутствовал, как вы, при появлении мистера Смита в тысяча девятисотом году.
— Вы ничего особого не пропустили, — проворчал фон Борман. — Наш мистер Смит, который всех нас столь крепко привязал к Контракту, что все, чем мы владеем, включая и эту вот сигарету, является на самом деле его собственностью, — так вот, наш мистер Смит представляет собой личность совершенно незначительную — абсолютная посредственность.
— Так, значит, такой человек действительно существует, — сказал Пидмонт.
Альберт Марат, представитель Франции, выразительно фыркнул:
— Что поражает, мсье, так это то, что его описание, включая одежду, остается неизменным со времени Гольдини.
Он хихикнул.
— Но на этот раз у нас есть одно преимущество. Пидмонт нахмурился.
— Преимущество?
— Тайком от мистера Смита мы его сфотографировали, когда он появился в тысяча девятисотом. Будет интересно сравнить изображение с оригиналом при следующем появлении.
Уоррен Пидмонт продолжал хмуриться, выказывая непонимание.
Хидека Митсуки разъяснил:
— Вы разве не читали романы прославленного мистера Герберта Уэллса?
— Никогда не слышал о таком.
Смит–Уинстон, представитель Британской ветви, произнес:
— Вкратце, Пидмонт, мы обсуждали возможность того, что наш мистер Смит является Путешественником во Времени.
— Путешественник во Времени! Ради бога, что вы хотите этим сказать?
Сейчас тысяча девятьсот десятый год. За прошедшее столетие наука ушла так далеко вперед, что это не могли бы вообразить даже самые выдающиеся ученые, жившие в тысяча восемьсот десятом году. О том, чего наука–достигнет за последующие пятьдесят лет, мы можем только догадываться. Согласен, то, что они смогут открыть возможность путешествия во времени, выглядит головокружительным, но не невозможным.
— Почему пятьдесят лет? Еще целое столетие до тех пор, пока…
— Нет, на этот раз мистер Смит информировал нас, что он не будет дожидаться двухтысячного года для своего визита. Он назначил шестнадцатое июля тысяча девятьсот шестидесятого года. И мне кажется, что на этот раз мы узнаем, что мистер Смит намерен делать с самым огромным капиталом, который когда–либо существовал в этом мире.
Фон Борман огляделся и проворчал:
— Не приходило ли вам в голову, что мы — восемь человек — единственные люди во всем мире, кто знает о существовании Контракта?
Он коснулся своей груди.
— В Германии даже кайзер не знает, что я прямо владею — от имени Контракта, разумеется, — чуть ли не двумя третями всего богатства Райха. А если и не прямо владею, то контролирую.
Марат сказал:
— А вам приходило в голову, что достаточно нашему мсье Смиту потребовать свои денежки — и мы останемся без единого су в кармане?
Смит–Уинстон издал горький смешок.
— Если вы намереваетесь что–нибудь предпринять против этого, то лучше оставьте свои намерения. Почти полсотни лет лучшие умы человечества занимались юридическим укреплением Контракта. Чтобы противостоять попыткам нарушить его, начинались войны. Разумеется, не в открытую. Те, кто в них погибал, умирали за религию, за национальную судьбу, честь страны… Но ни одна из попыток не удалась. Контракт выстоял.
Пидмонт сказал:
— Возвращаясь к этому его появлению в шестидесятом году. Почему вы думаете, что он раскроет свои намерения, если, конечно, справедливо это ваше фантастическое допущение, будто он путешествует во времени?
— Тут все сходится, старина, — ответил ему Смит–Уинстон. — Со времени Гольдини он объявляется в одежде, не слишком отличающейся от нашей. Он разговаривает по–английски с американским акцентом. Монеты, которые он вручил Гольдини, американские, с двойным орлом, отчеканенные в нашем веке. Примите все это к сведению. Наш мистер Смит пожелал сколотить огромный капитал. Он это сделал, и я верю, что в шестидесятом мы узнаем, на что же он хочет его употребить.
Он вздохнул и затянулся сигаретой.
— Боюсь, я этого не увижу. Пятьдесят лет — долгий срок.
Они оставили эту тему и перешли к другой, не менее для них интересной. Фон Борман проворчал:
— Я утверждаю, что если мы хотим, чтобы Контракт развивался и дальше, то Германии нужно больше места под солнцем. Я намерен построить железную дорогу Берлин–Багдад и немного подоить Восток со всеми его сокровищами.
Марат и Смит–Уинстон восприняли его слова без энтузиазма.
— Заверяю вас, мсье, — сказал Марат, — мы, со своей стороны, сделаем все, чтобы не дать вам осуществить этих планов. Для Контракта лучше всего поддерживать статус–кво; германская экспансия им не предусмотрена. Если вы будете настаивать на своем, это будет означать войну. Но припомните пророчества мистера Смита. В случае войны мы должны отказаться от поддержки Германии и, по некоторым причинам, России — и финансировать союзников. Мы предупредили вас, Борман.
— На этот раз мистер Смит ошибся, — пробурчал Борман, — как он говорил, в первую очередь следует вкладывать капиталы в нефть. А как Германия может получать нефть без доступа к Востоку? Мои планы должны осуществиться, и это будет соответствовать духу Контракта.
Молчавший до сих пор Хидека Митсуки пробормотал:
— Интересно, сознавал ли мистер Смит, когда вкладывал свои монеты, что настанет день, когда различные ветви Контракта будут планировать и создавать интернациональные конфликты во имя самого Контракта?
Их было шестеро — сидящих вокруг стола в комнате Эмпайр–Стейт–билдинга к моменту его появления. Никто из них не присутствовал при его последнем визите, и один только Уоррен Пидмонт встречался и беседовал с теми, кто в действительности видел мистера Смита. Теперь восьмидесятилетний Пидмонт держал в руках выцветшую фотографию и сравнивал изображение с оригиналом.
— Да, — пробормотал он, — они были правы.
Мистер Смит протянул им тяжелый сверток с документами.
— Не желаете ли проверить эти бумаги?
Пидмонт оглянулся на своих компаньонов. Рядом с ним сидели: Джон Смит–Уинстон–второй из Англии, Рами Марду из Индии, Вернер Фосс–Рихтер из ФРГ, Мито Фисуки из Японии, Хуан Сантос, представляющий Испанию, Францию и Италию. Пидмонт сказал:
— У нас есть фотография, сделанная в тысяча девятисотом году, сэр. Я думаю, дальнейшие проверки излишни. Я могу, однако, добавить, что последние десять лет мы неоднократно обращались к разным знаменитым ученым с вопросом, возможны ли путешествия во времени.
Мистер Смит сказал:
— Ясно. Иными словами, вы транжирили мои денежки, исследуя меня самого.
В голосе Пидмонта не чувствовалось раскаянья.
— Мы преданно защищали Контракт, и многие потратили на это всю свою сознательную жизнь. Я не отрицаю, что мы получаем самую высокую заработную плату в мире: тем не менее для нас это всего лишь работа. Часть этой работы заключается в защите Контракта и ваших интересов от тех, кто пытается жульническим образом завладеть капиталом. Каждый год мы тратим миллионы на исследования.
— Конечно–конечно, вы правы. И что же вы выяснили насчет возможности путешествия во времени?
— Ответ неизбежно был одним и тем же — это невозможно. Только один физик ответил, что он усматривает некую слабую возможность этого.
— А–а, и кто же это такой?
— Профессор Алан Шири, работающий в одном из калифорнийских университетов. Мы, естественно, проявили максимальную осторожность и не вели дело прямо, в лоб. Сначала он ответил, что никогда не задумывался над этой проблемой, но был явно ею заинтересован. Под конец, однако, он выразил мнение, что если это и возможно, то единственно реальное решение потребует таких затрат энергии, какие и вообразить трудно.
— Понятно, — сказал мистер Смит сухо. — И что же, после того, как вы получили у него консультацию, он прекратил размышлять над проблемой путешествий во времени?
Пидмонт сделал неопределенный жест.
— Откуда нам знать?
Тут вмешался Джон Смит–Уинстон.
— Сэр, мы подвели итог и подсчитали всю сумму вашего капитала. Сказать, что она огромна, значит ничего не сказать, но в английском языке нет другого подходящего слова. Мы бы хотели получить инструкции, как нам вести дело дальше.
Мистер Смит посмотрел на него.
— Я хочу, чтобы вы немедленно начали ликвидацию дела.
— Ликвидацию! — шесть голосов слились в один.
— Мне нужны наличные, джентльмены, — пояснил Смит твердым голосом. Я хочу, чтобы вся моя собственность с максимально возможной скоростью была обращена в наличные.
Вернер Фосс–Рихтер сказал резко:
— Мистер Смит, во всем мире не найдется столько денег, чтобы выкупить вашу собственность.
— Этого и не нужно. Я буду тратить их так быстро, как вы сможете превращать мое состояние в золото или его эквивалент. Деньги будут возвращаться в обращение снова и снова.
Пидмонт был ошеломлен.
— Но зачем? — он в отчаянье заломил руки. — Неужели вы не понимаете всех последствий этого шага? Мистер Смит, вы обязаны разъяснить нам цель и смысл вашего решения…
Мистер Смит ответил:
— Цель очевидна. И псевдоним «мистер Смит» тоже больше не нужен. Вы можете называть меня Шири — профессор Алан Шири. Видите ли, джентльмены, вопрос, который вы мне задали относительно путешествий во времени, оказался чрезвычайно интересным. И в конце концов я смог, как полагаю, решить эту проблему. Единственное, чего мне недоставало, это огромных количеств энергии, чтобы предпринять экспериментальную проверку своей теории. Если бы мне дали такое количество энергии — это чуть больше того, что сейчас производит вся энергетика Земного шара, — то я смог бы совершить путешествие во времени.
— Но… но зачем? Все это, все это… Тресты, картели, правительства, перевороты, войны… — голос Уоррена Пидмонта прерывался от избытка чувств.
Мистер Смит — он же профессор Алан Шири — как–то странно посмотрел на него.
— Затем, чтобы я мог съездить в древнюю Венецию, чтобы там предпринять некоторые предварительные шаги к тому, чтобы накопить достаточную сумму, чтобы на эти деньги добыть необходимое количество энергии, с помощью которой я смог бы съездить в древнюю Венецию…
— А шесть столетий истории человечества? — сказал Рами Марду, представитель Азии, так тихо, что его было едва слышно. — Неужели все это только для того, чтобы…
Профессор Шири бросил на него нетерпеливый взгляд.
— Не будете же вы, сэр, утверждать, что во все остальные столетия история человечества была более осмысленной?

Кто первый? (перевод А. Новиков) 

Как позднее определили компьютеры, все это началось в доме Марвина и Феб Селлерсов, живших в доме 4011 по Камино де Пальмас, город Таксон, штат Аризона.
Майской пятницей в половине восьмого вечера Марв Селлерс сидел за столом в своем псевдоранчо с двумя спальнями, за которое они выплачивали вот уже пять лет, и подсчитывал свои доходы и расходы. Ему потребовалось добрых два часа, чтобы прийти к потрясшему мир заключению.
Он посадил карандашом отметину на кончик носа и поморщился.
— Знаешь, Феб, — сказал он, — ничего другого не остается. Никак не выходит.
— О чем ты, Марв? — поинтересовалась Феб, разогревавшая три обеда сразу.
— Придется вернуть новый морозильник. Кстати, черт меня подери, чем тебе все–таки не угодил старый?
— Старый?
Она призадумалась, но особо не расстроилась. Честно говоря, семье Селлерсов не очень–то и нужен был морозильник. Морозильной камеры в холодильнике было вполне достаточно, потому что питались они в основном уже готовой и замороженный или консервированной едой.
— Видишь ли, Марв, старый морозильник был у нас уже почти четыре года. Новые модели во многом усовершенствованы. Их все время рекламируют — по стереовизору и вообще везде. А поменяв старый на новый, мы получили большую возвратную скидку.
— За старый еще даже не было выплачено, — угрюмо возразил Марв. — А что это за новые усовершенствования?
— Ну, старый был белого цвета. Сейчас ни у кого нет белых морозильников. Это не модно.
— Все равно, — сказал Марв, — придется отослать его обратно в магазин. Мы просто не в состоянии выплатить все рассрочки, если сложить их вместе, — за дом, за машину, за мебель, за плавательный бассейн и за путешествие в отпуске — помнишь? «Летите на ракете сейчас, а платите потом».
— Магазину это не понравится.
— Тогда им придется с этим смириться.
Под конец их разговора заявился старый Сэм.
— Помню, когда я был мальчишкой, — сказал он, — у нас был ледник. А лед для него развозил в фургоне один мужик. А мы, мальчишки, все лямзили из фургона кусочки льда — пососать. Нам тогда некогда было скучать. А сейчас дети сидят и пялятся в ящик.
— Угу, — буркнул Марв.
Гарри зашел к Джиму Уиверсу.
— Босс, — сказал он, — мне только что позвонил Марв Селлерс. Сказал, что не может больше выплачивать за морозильник, который купил несколько недель назад.
Джим Уиверс метнул в своего единственного клерка сердитый взгляд. Гарри пожал плечами.
— Я тут ни при чем.
Уиверс задумался, потом мрачно оглядел магазин.
— Быть может, удастся снова продать его под видом нового, — сказал он наконец. — Слушай, позвони тому оптовику в Феникс и скажи, пусть отменят наш заказ на три новых морозильника. Мы и так ими забиты. Почти никакого сбыта.
— Хорошо, — сказал Гарри. — Но покупателям нравится видеть разнообразие. Зеленые, розовые, сиреневые, фиолетовые… чтобы можно было подобрать под цвет кухонной мебели.
— А это уж моя забота, — рявкнул Уиверс — Да, послушай, как продаются эти финтифлюшки?
— Какие финтифлюшки, мистер Уиверс?
— Миксеры для коктейлей с атомными моторчиками, электрические расчески и зубные щетки и эти… атомные чесалки для спины. В любом случае, они были заказаны в одной партии. Отошли их обратно.
Джим Уиверс круто развернулся и вошел в свой крошечный оффис. Настроение у него было поганое.
Он посидел, немного поразмыслил, затем включил видеофон и набрал номер. Когда на экране появилась девушка, он попросил:
— Дайте мне Билла Уотерса.
Когда на экране появился Уотерс, Джим наполовину вызывающе, наполовину извиняющимся тоном сказал:
— Слушай, Билл, я собираюсь отложить заказ на «бьюик–кэйюз» на воздушной подушке.
Сперва Уотерс возражал и наконец сказал:
— У тебя трехмашинная семья, Джим. Тебе необходим этот «кэйюз».
— Перебьюсь пока что без него, — ответил Уиверс. — Может, загляну попозже посмотреть, что у тебя есть из подержанных моделей.
— Дело хозяйское, Джим. Заезжай, когда захочешь. Но я все же уверен, что тебе не следует отказываться от новой машины. Неужели ты не понимаешь, что у новых моделей под капотом почти тысяча лошадей?
— Пока, Билл, — сказал Уиверс и вздохнул.
— Ладно.
Билл Уотерс выключил видеофон и повернулся к секретарше.
— Вот дьявол, — буркнул он и поморщился.
— Простите? — отозвалась секретарша.
— Мисс Хардинг, напишите в Детройт и сообщите им о сокращении наших заказов. Да, до двух машин каждой марки в месяц. Напишите, что заказы будут опять увеличены, когда бизнес пойдет лучше.
— Боже, мистер Уотерс, и все это лишь из–за одного отказа? Год начался так хорошо.
Он мрачно взглянул на нее.
— Уж я — то умею чуять, когда ветер меняется. Наверняка в магазине Джима Уиверса дела весьма неважны. Следующими станут автомобили. Мне вовсе не хочется, чтобы наш склад был забит моделями полугодовой давности.
Он посидел, размышляя, потом снова включил видеофон и с расстроенным видом набрал номер.
— Фрэнк, — сказал он, когда экран засветился, — я подумал насчет того нового дома. Мне кажется, лучше будет сейчас это отложить.
Марв Селлерс вошел в дом с черного хода, как он всегда делал, возвращаясь с работы. Войдя в кухню, он с отвращением швырнул на стол шляпу.
— Что случилось? — поинтересовался старый Сэм, сидевший в любимом кресле–качалке.
— Где Феб?
— Еще не пришла с работы.
— Короче, меня только что уволили. Меня и восемь других парней.
— Из–за чего?
— А, у нас был заказ на постройку дома, да только тот мужик, что собирался его купить, передумал. Билл Уотерс из агентства «Бьюика». Должно быть, дела у него пошли неважно. Словом, эта качалка пока что еще моя. Да только вряд ли мы сможем свести концы с концами на сотню долларов пособия по безработице Марв с отвращением фыркнул. — Придется отослать обратно новую кушетку и кресло, которые недавно купила Феб.
— Твое счастье, — отозвался старик, — что старая мебель до сих пор лежит в гараже. Так, говоришь, бизнес ухудшается? Надо будет обсудить это завтра в парке с ребятами.
Марв открыл холодильник и достал пластиковую банку с пивом.
— Хорошо хоть у Феб есть работа, — буркнул он. — Черт знает, сколько времени пройдет, пока я найду другую работенку.
Пришла Феб, и он рассказал ей обо всем. Феб, как и обычно, осталась невозмутимой.
— Ничего страшного, — успокоила она его. — И чихнуть не успеешь, как найдешь новую работу. А пока придется поразмыслить, как жить дальше. Как говорится, затянем немного пояса.
Она грустно усмехнулась.
— И надо же было этому случиться как раз в тот вечер, когда я хотела попросить тебя сводить меня в ресторан Джун Перриуинкл. Кажется, лучше будет, если я приготовлю что–нибудь сама.
— Что ж, хоть какая–то польза, — буркнул Марв.
— Подумаешь, событие! — сказал им старый Сэм. — Когда я был мальчишкой, мы могли себе позволить лишь сосиски да гамбургеры. Нынче–то все лопают так, что аж раздуваются. Да еще кучу денег на это бухают. По мне хоть и дорого, да не всегда вкусно.
— Ладно, — сказала Феб, — теперь больше не будем объедаться. А мне придется начать что–нибудь выпекать самой.
— Я не стал бы вам советовать продавать сейчас ваши акции, миссис Перриуинкл, — серьезно произнес Норман Фоксбитер. — Рынок очень плох. На вашем месте я попридержал бы их, пока курс не выравняется и не начнет подниматься.
— Да, наверняка я бы так и сделала, мистер Фоксбитер, сказала Джун Перриуинкл, — но если говорить честно, то мне нужны деньги. Видите ли, сначала, когда я только открыла свой ресторан в пригороде Сентинел Парк, дела шли просто замечательно. Вы даже представить не сможете, насколько хорошо. Но вот сейчас…
Он кивнул.
— Для очень многих мелких заведений настали тяжелые времена. Первыми начинают страдать магазины подарков и антиквариата, маленькие лавочки, продающие поздравительные открытки к Рождеству и к дням рождения и им подобные. Так чем вы занимаетесь, миссис Перриуинкл?
— У меня маленький ресторанчик. Уверяю вас, всего шесть месяцев назад залы были бы, — она выдавила улыбку, — забиты под завязку, как у нас говорят.
Она протянула ему карточку.
— Вам с миссис Фоксбитер надо будет обязательно как–нибудь к нам заглянуть. У нас теперь совсем мало посетителей. А называется он «К Нам Скорее Загляни — Пальчики Оближешь».
Фоксбитер едва не вздрогнул, но сдержался.
— И все–таки я считаю, что вам не следует продавать акции. Вложить столько денег в подобное заведение, да еще в такие времена…
— Ну, довольно! Если хотите знать, мистер Фокс–битер, я поболе вашего разбираюсь в ресторанном бизнесе, потому что всю свою жизнь готовила у себя на кухне.
Оставшись один, Норман Фоксбитер долго сидел в своем кабинете, уставившись невидящим взглядом куда–то в угол. Потом он вздохнул и щелкнул клавишей конторского переговорника.
— Мортимер, ты не занят? — спросил он.
Услышав ответ, он поднялся и пошел в кабинет своего партнера.
Мортимер Фодер взглянул на него, когда он вошел.
— Садись, Норман. Вид у тебя что–то больно пришибленный.
Фоксбитер не стал тянуть кота за хвост.
— Мортимер, я пришел к выводу, что нам следует ликвидироваться.
— Ликвидироваться!
Молодой человек кивнул.
— А капитал перевести в Швейцарию и обратить в золото.
Мортимер Фодер взглянул на него с изумлением.
— Понимаешь, — затравленно произнес Фоксбитер, — вроде бы нет ничего такого, на что можно показать пальцем. Но мелочей множество. Иногда я предпочитаю положиться на интуицию.
Пожилой биржевый маклер и консультант по инвестициям медленно кивнул.
— Совершенно верно. Но все–таки даже так называемая интуиция обычно опирается на несколько твердых фактов.
Его партнер покачал головой.
— Боюсь, на этот раз факты вряд ли можно назвать твердыми. Недавно я говорил с Фрэнком Уэсли. Ну, ты знаешь, он планировал застроить новый район возле Вандерберг Виллидж. Так вот, он отказался от своих планов. На несколько домов у него были заказы, и от некоторых уже отказались — от одного или двух. Например, он собирался строить большой дом для Билла Уотерса из агентства «Бьюик». Как бы то ни было, но он отказался от всего проекта.
Мортимер Фодер нахмурился.
— С чего бы это Уотерс отказался от дома? Он так много о нем говорил, когда я его видел на вечеринке у Браунингов.
Молодой человек кивнул.
— Вот–вот, это и есть часть того, о чем я толкую. Сдается мне, что машины на воздушной подушке не очень–то хорошо продаются в этом году. — Он помолчал и добавил: — А ты не заметил, как много маленьких магазинов по всему городу сдается или продается?
Фодер пожевал губами.
— Говоришь, ликвидировать наше имущество и обратить его в швейцарское золото? — спросил он наконец — Боишься инфляции?
— И не только. Еще и резкого падения рынка, затем возможной дефляции золотого содержания доллара. Когда все кончится мы, разумеется, купим все обратно. Давай закрываться. Я вижу много признаков, что уже началось. Многие мелкие держатели акции теперь их продают. Им нужны деньги, чтобы не разорились их маленькие предприятия. А кое–кому уже и на повседневные расходы. В городе много безработных.
Старший партнер поморщился.
— Но ты же знаешь, Норман, я собираюсь на пенсию, а дело хочу передать тебе и молодому Брайанту.
Фоксбитер пожал плечами и медленно произнес:
— Разумеется, ты и сейчас волен это сделать, Мортимер. Я уверен, что справлюсь и сам.
Фодер покачал массивной головой.
— Нет. Придется очень многое предусмотреть. Потребуется внимательное руководство. Дай мне время все обдумать.
Норман Фоксбитер медленно поднялся.
— Я посоветовал бы тебе принять решение побыстрее, Мортимер. В такой игре нельзя опаздывать. Крах может наступить за одну ночь. Останется очень много тех, кто не решится вовремя спрыгнуть с поезда. И именно их ценные бумаги мы будем скупать за гроши, когда дым рассеется.
— Если он рассеется, — буркнул старик.
— Не понял.
— Да нет, ничего. Мы все обсудим с тобой и Брай–антом немного позднее, Норман.
— Хорошо, Мортимер.
Когда молодой партнер ушел, Фодер просидел за столом целый час, и лишь потом глубоко вздохнул и протянул руку к клавише коммуникатора.
— Миссис Бэллентайн, — сказал он, — соедините меня с верфью Сифорта в Уилмингтоне, штат Калифорния.
Несколько минут спустя он уже говорил человеку на экране:
— Я все понимаю и готов заплатить любую неустойку. Но тем не менее я должен совершенно твердо отказаться от постройки яхты.
Полчаса спустя, в Уилмингтоне, Питер Филдинг говорил своему мастеру:
— Ничего не могу поделать, Майк. Задули другие ветры. Придется прекратить строить все три. Раз уж мы потеряли заказ на яхту Фодера, я не могу рисковать и продолжать выполнять остальные спецзаказы.
— А как насчет той работенки для парня с киностудии? — угрюмо поинтересовался Майк.
— Сумма не настолько велика, мы просто не выживем. Придется продать верфь Гонзалесу и Мартинесу.
— Чтоб меня раздуло! — процедил Майк. — А я — то собирался себе домик купить. Старухе уже осточертело жить в квартирке два на четыре. Придется сказать агенту по недвижимости, что дельце не выгорит.
— Извини, Майк, — сказал Филдинг. — Трудно придется всем, пока не поступят новые заказы. Я сам собирался заиметь четырехместную реактивку Пайпе–ра, чтобы летать по выходным на рыбалку в Энсенаду. Мне тоже придется отказаться. Агент Пайпера просто озвереет, он уже заказал самолет.
— Скотт, — сказал президент, — как можно быстрее вызовите ко мне Уэйганда Денниса.
— Да, мистер президент.
Секретарь вышел, и вскоре в кабинете появился помощник президента по связям с прессой, как всегда выглядящий обманчиво ленивым и по внешности, и по поведению. Из угла его рта свисала трубка, сделанная из кукурузной кочерыжки, — деталь его внешности, широко известная в журналистских кругах.
— В чем дело, шеф? — спросил он.
— Садись, — сказал президент и продолжил раньше, чем собеседник успел опуститься в массивное кожаное кресло. — У тебя побольше времени, чем у меня, чтобы держать ухо поближе к грешной земле. Скажи мне, ради всего святого, что происходит в Кливленде? Что, фактически, происходит по всей стране?
— А почему именно в Кливленде? — осторожно поинтересовался Деннис.
Президент помахал листком бумаги.
— Мы только что получили срочный телефонный запрос о финансовой помощи, чтобы их суповые кухни могли продолжать работать. Что такое суповые кухни?
— Вообще–то, — сказал Деннис, доставая кисет с табаком, при нынешних обстоятельствах это не особо удачный термин. Он пришел из прошлого. А в Кливленде сейчас осуществляется программа бесплатного питания. Все нуждающиеся получают еду за счет города.
— Что, в Кливленде настолько плохо?
— Боюсь, что да, мистер президент. Даже эта программа им становится не по силам. Видите ли, она увязана с другими программами, выплатой пособий по безработице для некоторых служб доставки, концерну по автоперевозкам и другим, что переживают сейчас трудные времена. Поэтому людям не приходится стоять в очереди за супом, его развозят им по домам.
— Ну, так из–за чего же кризис?
Уэйганд Деннис набивал трубку.
— Очевидно, люди, получающие пособие, взбунтовались против получаемого питания. В наше время все заботятся о своем весе. Они ворвались в зал городского совета, требуя низкоуглеводной диеты с высоким содержанием белка. Ну, знаете, бифштексов, спаржи, артишоков, авокадо и тому подобного. Приближаются выборы, так что отцы города капитулировали.
На мгновение президент воспринял все по–своему.
— Что же, в этом есть смысл, — сказал он.
Деннис пожал плечами, отыскивая спички в нескольких карманах по очереди.
— Да, сэр. Но городская казна уже почти пуста, потому что поступление налогов и другие источники городских доходов резко сократились. Следовательно, они и обратились за помощью к федеральному правительству.
— Потрясающе! — фыркнул президент. — Неужели они не понимают, сколько денег требуется нам самим? Неужели до них не доходит, что мы освобождаем Мозамбик, содержим Финляндию и проводим полицейскую акцию в Антарктике?
Он схватил еще один отчет и махнул им перед носом пресс–агента.
— И это еще не все. Далеко не все. Что происходит — в Денвере? Им тоже потребовались деньги.
— У них кончились местные фонды для выплаты пособий, и безработные въехали в зал городского совета.
— Въехали? — взвыл президент.
— Да, сэр. В прежние времена люди, у которых были жалобы, обычно врывались в зал совета со всякими плакатиками. Сейчас они туда просто въехали.
— Ах, вот как…
Президент ненадолго замолк, его лицо исказилось, словно он мучительно размышлял.
Деннис удивился. От президентов уже с давних пор не ожидали особого ума. Нынешний имел, возможно, самый лучший образ в глазах общественности и был на стереовидении самой привлекательной личностью, поскольку обладал фотогеничностью и эйдетической памятью на имена всех тех, кому доводилось хотя бы раз пожать ему руку.
— Сынок, — сказал он наконец, — скажи мне, ради бога, что же происходит в стране?
Деннис разжег трубку, выдохнул клуб дыма и ответил:
— Это депрессия, мистер президент.
— Депрессия?
— Да, сэр.
— Что это такое?
Деннис щелкнул чубуком трубки по зубу.
— Это давняя история, сэр. Последние несколько дней я рылся в исторических архивах. Уточнял факты. Когда–то это называлось паникой или разорением, но со временем поняли, что подобная терминология не поможет исправить положение, и все стало называться депрессией. Но даже это слово продолжало иметь отрицательный подтекст, поэтому после одной из крупных депрессий, с 1929 по 1939 год, ее переименовали в спад. И наконец, кому–то пришло в голову обозвать ее перенастройкой. Но с 1939 года не было ни одной крупной неприятности. Для нас, разумеется.
— Но какова ее суть? Кстати, — добавил президент с неожиданным раздражением, — какой дрянью вы набиваете свою пыхтелку? Бурым углем?
Деннис с виноватым видом сунул трубку в карман.
— Ладно, сэр. Известен ли вам такой термин, как геометрическая прогрессия?
Во времена, когда в университете преподавали математику, президент активно участвовал в политической жизни студенческого городка, но у него была привычка никогда не признавать свое невежество по конкретным вопросам.
Деннис угадал ответ по выражению на лице президента и сказал:
— Геометрическая прогрессия — это когда вы считаете два четыре — шестнадцать, э–э… шестнадцать на шестнадцать будет… э–э… двести пятьдесят шесть. И так далее.
Начальство одарило его в ответ тупым взглядом.
Деннис поерзал в кресле.
— Так вот, сэр, депрессия — это когда все наоборот. Выражение на лице президента осталось прежним.
— Сэр, возьмите Лос–Анжелес, — с отчаянием произнес Деннис. — Он начинался как маленький городок. Некоторые люди приезжали сюда на отдых, потому что им нравилась погода. Они строили дома. У подрядчиков не было в достатке строительных рабочих, поэтому они повышали строителям зарплату и привлекали людей с востока, из других штатов. Тем тоже нравилось в городе, началось строительство новых домов и квартир, а также магазинов, чтобы обеспечить их потребности. Возник повышенный спрос на материалы, появились цементные и кирпичные фабрики, стало больше заправочных станций и газет. Всего стало больше Начался бум. Прибывало все больше людей, чтобы в нем поучаствовать. В город потекли деньги. Появились бары, ночные клубы, рестораны. Людям, заработавшим много денег, потребовались предметы роскоши. За дело принялись торговцы автомобилями, выросли престижные отели для приезжающих бизнесменов
Зашевелились и относительно небогатые люди, способные вложить тысяч двадцать в собственное дело. Обычно они начинали заниматься тем, в чем мало разбирались. Бывший владелец ресторана заводил птицеферму. Бывший фермер открывал маленький ресторанчик, специализирующийся на китайской кухне, хотя сам владелец швед. Но пока они обзаводятся ресторанчиками, или птицефермами, или ездят в кинотеатры, короче, делают что угодно, они тем самым не дают угаснуть буму.
— Да, да, — отозвался президент.
Деннис машинально выудил из кармана трубку и направил чубук на шефа.
— Так вот, мистер президент, теперь вам, наверное, понятно, как все начинается. Разорение. Депрессия. Некоторые из частных лавочек разоряются. Пустые здания сдаются всем желающим. Строительные рабочие садятся на пособие и начинают меньше покупать. Их больше не увидишь в ресторанчиках, пивных и киношках Поэтому многие из подобных заведений закрываются или увольняют часть персонала, увеличивая число безработных. Люди перестают покупать новые машины. Местные торговые агентства или закрываются, или уменьшают оптовые закупки. Люди начинают уезжать из города и перебираться обратно на мелкие фермы, где они могут хоть что–то вырастить сами. Тем временем Детройт сокращает производство автомобилей, при этом уменьшается потребность в стали и всем прочем, что идет на их производство. Детройт увольняет примерно сотню тысяч работников, столько же добавляют стальные компании. У фермеров уменьшается спрос на их продукцию, и цены на нее падают. Фермеры, в свою очередь, тоже перестают покупать буквально все, от кухонных принадлежностей до одеколона.
— Хорошо, хорошо. Я представил картину. Это перевернутая пирамида.
Деннис вздрогнул, услышав его слова, но отозвался:
— Примерно так, шеф.
Лицо президента отразило задумчивость, что привело агента в восхищение. Наконец президент сказал:
— Но ведь это может стать таким ужасом! Оно повлияет на мое Передовое Общество, самое великое общество в истории.
— Да, именно так, сэр, — согласился Деннис, снова щелкнув трубкой по зубам. — И на все наши программы помощи. Будет очень трудно швырять столько денег за границу.
— Как же избавлялись от депрессии в прошлом? — жалобно поинтересовался президент.
Именно этого вопроса Деннис и опасался.
— Хороший вопрос, сэр. Рузвельт, наследный классик всех времен, перепробовал многое, и большинство его предложений отклонял Верховный Суд. Вроде «Акта о Национальном Оздоровлении», который большинство бизнесменов вскоре переименовали в «Рузвельт Снова — Никогда». Затем он попытался поднять цены, пристреливая свиней на Среднем Западе и обливая керосином картошку в штате Мэн. А молодых правонарушителей он собирал в рабочие бригады и платил им за то, что они бродили по лесам, якобы сажая деревья, и так далее. Затем он возвратил пиво.
— Возвратил пиво?
Пресс–агент едва не вздрогнул снова.
— Ему в наследство достался сухой закон. Но, разумеется, этот великий эксперимент привел лишь к тому, что деньги потекли в карманы ребят вроде Аль Капо–не. Правительству нужны были налоговые деньги, поэтому сначала разрешили продавать пиво, затем и крепкие напитки. После этого, разумеется, множество честных контрабандистов осталось без работы, и они принялись грабить банки и похищать детей у тех немногих граждан, у кого еще оставались деньги.
Президент посмотрел на него с изумлением.
— Если все было именно так, то он действовал, как самодовольный идиот.
— Ну, в принципе верно, сэр. В те времена многие думали так же. Но, с другой стороны, многие считали его величайшим политиком из всех, когда–либо приходивших к власти.
— Да неужели? — Президент снова погрузился в мыслительный процесс — Наверное, президент, который смог вытащить нацию из подобной пропасти, вполне мог завоевать большую политическую популярность.
— Да, сэр. Наверное, так оно и было. Рузвельта переизбирали три или четыре раза.
— Три или четыре раза? Но это же незаконно!
— Рузвельт был очень популярен. Он потряс всю Калифорнию, заплатив фермерам за то, что они вырубили фруктовые деревья.
Глаза президента изумленно распахнулись.
— И чего он этим достиг?
— Видите ли, сэр, для Рузвельта и его мозгового треста в этом, очевидно, был смысл. Они хотели поднять цены на фрукты. Им казалось, что раз в стране пятнадцать миллионов безработных, многие люди голодают и…
Президент поднял руку.
— Достаточно, Уэйганд, я за вами уже не поспеваю. Что вы там говорили насчет мозгового треста?
Когда Марв Селерс вернулся домой, он с удивлением обнаружил, что Феб уже пришла. Он взглянул на часы, но тут же вспомнил, что они остановились, а деньги на ремонт ему тратить не хотелось.
Феб скривила рот в горькой усмешке.
— Уволили, — сказала она. Марв взглянул на нее с тревогой.
— Наша компания, — сказала она, — занималась в Таксоне в основном тем, что продавала все эти модные штучки. Разные там чесалки для спины с атомными батарейками, электрические зубные щетки и прочую дребедень. Очевидно, до людей наконец дошло, что они прекрасно могут без них обойтись. Так что наша компания разорилась. Даже мистера Эдвардса отправили на пенсию.
— Вот черт, — простонал Марв. — Теперь мы оба безработные, а выплаты за рассрочку все копятся.
— Послушай, Марв, — сказала Феб. — Мы можем продать машину. Ей всего полтора года, и за нее почти полностью выплачено. Мы сможем получить за нее несколько тысяч.
— Да неужто? Ты лучше поинтересуйся, сколько, сейчас продается подержанных машин. Целые кучи.
— А мы не станем продавать через агента. Дадим объявление в газете.
— И что же мы будем делать без машины? — спросил он. — Она мне нужна, чтобы ездить на работу… если у меня будет работа.
Вошел старый Сэм и усмехнулся. Вид у него был почти счастливый.
— Все возвращается почти к тому, как было в старые времена, — сказал он. — Когда я был мальчишкой, то ездил на работу на велосипеде. Куда веселее, чем на машине.
— Да заткнись ты, дед, — простонал Марв.
Билл Уотерс выключил видеофон и повернулся к секретарше.
— Мисс Хардинг.
— Да, сэр.
— Это был старик Беннингтон. Он только что отменил свой заказ — единственный, что у нас был за весь месяц.
Секретарша приуныла.
— Он купил подержанную машину у какого–то каменщика, который продал ее за полцены. Ну что я мог против этого поделать?
— Не знаю, мистер Уотерс… Я слышала, что у новых моделей вообще не будет хромировки. Заводы снижают цены.
— Верно, — буркнул Уотерс — Из–за этого и начался кризис в хромовой промышленности. Уволено пять тысяч человек.
Он принял внезапное решение.
— Словом, это и была та соломинка, что переломила спину верблюду. Оповестите работников в магазине, что я закрываюсь.
Секретарша посмотрела на него одновременно и с тревогой, и с сочувствием.
— А нам выдадут полагающееся двухнедельное выходное пособие, мистер Уотерс?
Шеф горько усмехнулся.
— Откуда я, по–вашему, возьму эти деньги, мисс Хардинг? Мой тесть предложил мне работу мальчишки–рассыльного в своей лавочке деликатесов. Для этого ему пришлось уволить тех двоих, что у него работали. Хочет обойтись силами семьи.
***
Очередное совещание президента с его «мозговым трестом» было в полном разгаре. Уэйганд Деннис сидел рядом с ним справа и чуть позади. Профессора, экономисты, социологи и психологи расселись по кругу, отдаленно напоминая короля Артура и его Круглый Стол.
Президент привычно принял тот облик, в котором обычно появлялся на экранах стереовизоров и с сияющей улыбкой произнес:
— Хорошо, профессор.
Деннис наклонился к его уху и зашептал:
— Леланд Маркхэм, Гарвард…
— Знаю, знаю, — отмахнулся президент. — Я никогда не забываю лица потенциального избирателя.
Профессор Маркхэм столь же привычно пошелестел бумагами.
— Наша программа строительства дорог, — с огорчением произнес он, — не выполняется в точности так, как мы ее задумали, мистер президент.
— Почему? — взорвался президент. — Ведь все так просто. Пусть люди по всей стране начнут строить дороги, добывать в карьерах нужные материалы, выпускать асфальт, цемент и все прочее.
Профессор с извиняющимся видом прокашлялся.
— Да, сэр. Все шло прекрасно, пока мы строили дороги, выполняя программы выхода из кризиса. Мы не предусмотрели лишь того, что произошло потом. — Он снова прокашлялся. — Дело в том, что эти новые, более широкие, скоростные и прямые дороги позволили транспортным компаниям перевозить грузы быстрее, а следовательно, обходиться меньшим числом водителей и грузовиксв. Поскольку дороги стали прямыми и прочными, они смогли воспользоваться большегрузными грузовиками. Выходит, потребовалось меньше водителей. Стало меньше грузовиков — потребовалось меньше механиков. Кроме того, из–за конкуренции оказались перегруженными различные линии железных дорог, что привело к дальнейшему сокращению ежедневного количества грузов, перевозимых на автомобилях. И как результат мы получили еще большую безработицу.
Президент негромко простонал.
— Ну почему я не могу положить этому конец? — пожаловался он и повернулся к очередному собеседнику:
— Итак, доктор?
Человек неловко заерзал на стуле.
— Боюсь, мой отчет будет сходен с тем, что вы услышали от профессора Маркхэма.
Президент стряхнул последние остатки своего телеобраза и холодно произнес:
— Помнится, вы были очень довольны своим проектом.
— Гм, да, мистер президент. Как проект, обеспечивающий временную занятость, строительство плотин требовало десятков тысяч человек.
— И в чем же мы опять просчитались?
— Ну, когда плотины были построены, большие площади бывших пустынь оказались пригодными для земледелия. Как вы знаете, при наличии воды пустынные районы становятся весьма плодородными. А поскольку местность там плоская, они особенно пригодны для автоматизированного земледелия. — Доктор печально качнул головой. — Результат получился двоякий. Мы стали производить больше продуктов питания, чем когда–либо, но в то же время мелкие фермы оказались прижатыми к стене, потому что теперь они не в состоянии выдержать конкуренцию.
Президент на мгновение прикрыл глаза, словно его пронзила внезапная боль.
— Что–нибудь еще? — поинтересовался он, прежде чем раскрыть их снова.
— Гм, да, мистер президент. Новые плотины, на которые установили самые современные гидрогенераторы, стали производить столько дополнительной энергии, что пришлось отказаться от постройки в этих районах нескольких запланированных атомных станций. На данный момент они не в состоянии конкурировать с гидростанциями. Что привело… — он помедлил, прежде чем закончить фразу, — к увольнению нескольких тысяч строителей и работников, атомных станций.
— Идиотизм, — простонал президент и обвел взглядом круглый стол. — Есть у кого–нибудь хорошие новости?
Кто–то порылся в бумагах и робко отозвался:
— Тут у меня есть сведения, что «Балл Дархэм Компани» просто процветает.
— Что это за «Балл Дархэм?» — вяло поинтересовался президент.
Уэйганд Деннис наклонился вперед.
— Они производят все для изготовления самодельных сигарет, шеф. У табачных компаний дела идут неважно. У производителей спиртного тоже. Когда налоги столь высоки, все перешли на самогон и брагу.
— Есть! — пискнул кто–то с просветлевшим лицом. — Есть хорошая новость. Мы вернули домой всех солдат с зарубежных баз, и большинство из них уволили в запас. Это сократило наши расходы на целые миллиарды, которые мы теперь можем бросить на борьбу с депрессией.
Тут простонал экономист из Йельского университета.
— Здесь тоже проявилось побочное следствие, мистер президент, — извиняющимся тоном произнес секретарь.
Все взгляды обратились на него.
— Ветераны, — уныло продолжил секретарь. — Они создают свои организации. Одна из них требует выделения им бесплатных авиабилетов. Первого класса и с питанием. Они хотят собраться и провести марш на Вашингтон, чтобы потребовать дополнительные пособия.
— Есть еще одно обстоятельство, — буркнул сидящий напротив президента тщедушный бородатый тип, — на которое я хотел бы обратить ваше внимание, мистер президент. Когда мы подняли таможенные тарифы, чтобы иностранные компании не смогли наводнить своими товарами остатки нашего рынка, то переполошили всю Объединенную Европу и остальной мир. Они также подняли тарифы, и наш экспорт упал до исчезающе малой величины.
— В таком случае он хотя бы сбалансировался, — проворчал президент.
— Не совсем так, мистер президент. Видите ли, наша экономика зависит от импорта меди из Чили, нефти и железной руды из Венесуэлы, олова из Боливии и так далее. В результате мы непрерывно тратим деньги за рубежом, но ничего не зарабатываем на экспорте. Золото утекает из хранилища Форт Нокс так, словно в нем дыра, — грустно усмехнулся бородатый.
Никто к нему не присоединился. Президент посмотрел через плечо на Денниса и процедил:
— Вот вам и мозговой трест.
Марв и Феб Селлерс сидели за кухонным столом своего домика в городе Таксон, штат Аризона.
Марв с грустью оглядел упакованный для перевозки домашний скарб.
— Дэйв вот–вот приедет на своем грузовике, — сказал он. Ты точно уверена, что твои предки не станут возражать, если мы к ним переедем?
Феб пожала плечами.
— Наверное, станут, Марв. Только куда им деваться? Во всем городе то же самое. Люди съезжаются вместе, экономя квартирную плату. Как думаешь, сколько уйдет времени, чтобы продать дом?
— Не знаю, Феб. Дома не очень–то раскупаются.
— Сколько, по–твоему, мы за него выручим, Марв?
— Не особо много, мы ведь не очень долго за него выплачивали. Лет пять или шесть. Где старина Сэм?
— В соседней комнате. Копается в том барахле, что хранилось в его сундуке в гараже. Что мы станем делать, Марв?
Он уныло пожал плечами.
— Не знаю, Феб. Наверное, станем жить на пособие, как и все остальные. Что же еще?
— Я слышала, городские власти собираются уменьшать пособие. У них не хватает денег. Представляешь, они перестали выплачивать зарплату даже учителям.
В комнату, хихикая, вошел старый Сэм.
— Что это ты приволок, старина? — безразлично произнес Марв.
— Сейчас увидишь, — усмехнулся старик. В одной руке у него был кусок картона, а в другой — коробка с восковыми мелками. Он положил картон на стол, достал мелок и стал закрашивать им контур большого черного нуля.
Марв нахмурился, встал и заглянул ему через плечо. Он медленно прочитал: «Я безработный. Пожалуйста, купите яблоко. 50 центов».
Старый Сэм снова усмехнулся.
— Вот вы, молодые люди, никогда не слушали, когда я рассказывал о временах моей молодости. Ну, так посмотрите — на карманные расходы я для нас всегда заработаю.
— На этом плакате, — нерешительно сказал Марв, — было написано «5 центов». Зачем же ты превратил их в пятьдесят?
— Инфляция, — ехидно пояснил старый Сэм. — А плакатик я отыскал на дне своего сундука. Совсем уж было про него позабыл. Будешь стоять с плакатом и корзинкой яблок на углу — всегда будешь с деньгами.
— Готов поспорить, что ты прав, дедуля, — пробормотал Марв.
Президент обессиленно полулежал в кресле возле круглого стола после очередного бесплодного заседания мозгового треста. С ним остались лишь его секретарь Скотт и Уэйганд Деннис.
— Вот тупицы, — пожаловался президент. — Просто идиотизм. Сперва один предлагает сократить расходы правительства, уволив половину чиновников. От этого прибавится еще миллионов десять безработных. Другой хочет поднять цены примерно так, как это делал Рузвельт, — скажем, запахав в землю урожай хлопка. Но эта депрессия действительно большая. Но ведь это не означает, что нужно закачивать нефть обратно в скважины, а уголь сбрасывать в шахты.
Скотт и Деннис промолчали.
— Но тот, из Принстона, был прав, — пробормотал президент. — Нам нужно каким–то образом сэкономить деньги. Казна в Форт Ноксе практически пуста.
Президент просиял.
— Есть такая возможность. Скотт, передайте мой приказ свернуть все космические программы. Я не могу позволить, чтобы такие суммы просто вышвыривались в небо. Если уж мне не позволяют освобождать Мозамбик и оказывать помощь Финляндии, то и я не вижу возможности продолжать колонизацию Луны.
— Да, мистер президент, — отозвался Скотт. — Но на Луне наша база. Что будет с людьми, которые сейчас там?
— Сколько их?
— Восемь.
— Сколько будет стоить их возвращение?
Скотт умолк. Деннис грустно стукнул по зубу черенком трубки.
— По моим прикидкам, около миллиарда, шеф.
Деннис раскурил трубку.
— Подайте пример, сэр, — сказал он. — Президент Джонсон обычно выключал для экономии свет.
— Чем вы набиваете свою трубку? — рявкнул президент. — Обрывками армейского одеяла?
Деннис вздохнул и отложил трубку в сторону.
— Оставьте их там. Незаменимых нет, — мрачно произнес президент. — Поставьте им огромный памятник. Так будет дешевле.
Он почесался.
— Это чертово шерстяное белье, что меня заставила надеть жена, страшно колется. Экономия нефти — это хорошо, но стоило ли экономить на отоплении Белого дома? Кстати, — фыркнул он, — что вы думаете по поводу возобновления отношений с Кубой?
— Тут есть свой смысл, сэр. Безработные от этого немного успокоятся. Раньше, во времена процветания, все очень торопились и курили сигареты. Теперь же все посиживают, смотрят стереовизоры, и у них более чем достаточно времени на долгие перекуры. Некоторые уже вполне серьезно стали воспринимать лозунг «Стране очень нужны хорошие пятидесятицентовые сигары».
Президент хмыкнул.
— Кстати, о лозунгах. Что вы скажете о лозунге, который придумал профессор Маркхэм для поднятия духа в стране: «Процветание уже ждет за углом»?
— По–моему, — задумчиво произнес Деннис, — я где–то уже слышал его раньше. Интуиция подсказывает мне, что старшее поколение его не одобрит.
Президент посмотрел на него с ехидцей.
— Между прочим, Уэйганд, почему бы и вам что–нибудь не предложить? Вы ведь у меня, кажется, считаетесь главным советником.
Уэйганд Деннис заерзал в кресле.
— Если честно, мистер президент, кажется, у меня зародилась идейка.
— Ну, так выкладывайте, ради бога. За последние четыре часа я выслушал уже столько бредовых идей, что еще одна мне не повредит.
Деннис кивнул и рассеянно потянулся за трубкой.
— Сэр, помните, я рассказывал вам, как начинается депрессия? Медленное начало, а потом эффект снежной лавины. Как будто бум порождает бум, а разорение порождает разорение?
— Как же такое забыть! Тогда я впервые услышал о депрессии.
— Да, сэр. Так вот, до меня дошло, что ведь где–то эта депрессия началась. В каком–то единственном месте страны. Из–за какого–то единственного поступка.
Он сделал паузу для эффекта. Президент смотрел на него, не отрываясь, и в глазах у него начал разгораться огонек надежды.
— Ну!
Деннис лениво, как и всегда, пожал плечами и раскурил трубку.
— Допустим, мы установим это событие. Предположим, мы доберемся до корня зла. До стартовой точки.
— И что же мы тогда сделаем? — спросил президент слегка охрипшим от волнения голосом.
Деннис засунул кисет в правый карман пиджака, а спички в левый. Потом выдохнул дым через ноздри.
— Сыграем все в обратную сторону, — сказал он.
Уэйганд Деннис посмотрел на длинные ряды компьютеров, на щелкающие сортировщики и табуляторы, на коллаторы и клавиши.
— Давайте–ка уйдем из этого шума, — сказал он, покачав головой.
Его спутник провел его в кабинет и закрыл за ними звуконепроницаемую дверь.
— Просто диву даюсь, — сказал Деннис, — как вы умудряетесь думать в такой обстановке.
— А нам и не нужно думать, — ответил Род Уот–сон. — За нас машины думают.
Деннис взглянул на него, одновременно нащупывая трубку в кармане пиджака.
— А когда они кончают думать, — продолжил Уот–сон, — мы приносим результат в кабинет вроде этого и начинаем размышлять над тем, чего они там надумали.
— Очень смешно, — сказал Деннис — Я расскажу президенту, каких шутников плодит ваш департамент.
Род Уотсон смутился.
— Ладно, ладно, — сказал Деннис. — Я ведь не всерьез. Он сейчас помешан на экономии. Сокращает расходы. Уволил несколько миллионов правительственных служащих, пирамида которых росла со времен Гувера. Вчера он уволил все ВВС.
— Уволил ВВС? — изумился Уотсон.
— Вот именно. Зачем они вообще нам нужны, когда у нас столько ракет? Короче, насколько далеко вы сегодня продвинулись?
Уотсон обошел свой стол, уселся и отыскал распечатку.
— Детройт, — сказал он, — По данным компьютера, большой крах начался тогда, когда Детройт сократил производство и уволил около ста тысяч человек. Тут–то лавина и покатилась.
Раскуривавший трубку Деннис сердито покачал головой.
— Нет. Вы не поняли, что я от вас хотел, Уотсон. Лавина покатилась не тогда. В то время она была еще под контролем.
Уотсон нахмурился. Деннис ткнул черенком трубки в пуговицу на пиджаке собеседника.
— Почему Детройт сократил производство?
Уотсон моргнул.
— Почему? Разве это не очевидно? Новые модели машин не продавались.
— А почему? Копните еще назад.
Род Уотсон устало вздохнул.
— Видите ли, мистер Деннис, Бюро статистики не всемогуще.
Деннис выпустил крошечный клубочек дыма.
— А я все–таки советую вам стать такими. Не забывайте про судьбу ВВС, старина.
Уотсон в ужасе закрыл глаза.
— Так чего же вы все–таки хотите, мистер Деннис?
— Вернуться назад еще дальше. — Деннис слегка махнул рукой в сторону компьютерного зала. — Где–то там, среди всей накопленной информации вы можете отыскать начало всего. Ту первую песчинку, которая, упав с горы, столкнула другую песчинку, затем камешки, потом валуны, пока на нас не обрушилась вся лавина.
Уотсон застонал.
Уэйганд Деннис, сопровождаемый двумя каменно–лицыми агентами секретной службы, ступил на цементную дорожку, отметив краем глаза неподстриженный газон по ее краям. И не только газон. Дому не помешал бы слой краски, а то и два. С одного из окон свисал покосившийся ставень. Разбитое окно было заткнуто газетой.
Деннис хмыкнул.
— По нынешним временам дом смотрится даже лучше, чем прочие.
Оба агента промолчали.
Он медленно взошел по угрожающе потрескивающим деревянным ступенькам и постучал в дверь, предположив, даже не проверяя, что звонок наверняка не работает.
В приоткрывшейся двери показалось лицо пожилой женщины. Она показалась ему такой же, как и все виденные им пожилые женщины, только соединенные воедино. Ей наверняка без проблем удалось бы получить роль в Голливудском телефильме. Если бы Голливуд по–прежнему снимал такие фильмы. Кто сейчас может себе позволить телерекламу?
— Скажите, здесь живет Марвин Селлерс? — вежливо поинтересовался Деннис.
— Если вы насчет оплаты счетов… — тут же отозвалась она.
— Знаем, знаем. Если бы мы пришли за деньгами, то мистер Селлерс заплатить не может. Но мы не по этому поводу.
— Нельзя выжать кровь из турнепса, — сказала она.
— Вы одарили меня весьма мудрой фразой, — вежливо поклонился он.
Она повернулась и крикнула через плечо: «Марв! Эй, Марв!» и тут же ушла.
Марв подошел к двери и посмотрел на них с подозрением.
— Чего надо?
Несколько долгих секунд Деннис пристально в него вглядывался.
— Выходит, вы тот самый, кто все это начал, — пробормотал он.
— Что я такого начал? — подозрительно спросил Марв.
— Могу я поговорить с вами наедине?
— Хм, не знаю. Насчет чего? Впрочем, догадываюсь. Заходите. — Он распахнул дверь с треснутым стеклом. — Сюда, в гостиную.
Деннис и агенты секретной службы прошли вслед за каменщиком в гостиную, обставленную в викторианском стиле.
— Садитесь, джентльмены. Так о чем речь?
— Ребята, — напряженно произнес Деннис. — Этот разговор должен остаться абсолютно секретным.
В руках вышколенных агентов мгновенно появились пистолеты. Один встал возле окна, выглядывая наружу. Второй расположился у двери, приоткрыв крохотную щелочку, чтобы можно было наблюдать за комнатой по соседству.
— Эй, что за ерундой вы тут занимаетесь? — запротестовал Марв.
Агенты не обратили на него никакого внимания.
— Сядьте, мистер Селлерс, — успокаивающе произнес Деннис и потянулся за трубкой. — Я специальный представитель президента.
Он вынул удостоверение, протянул его собеседнику и стал нашаривать в карманах кисет.
— Специальный представитель президента? Президента Соединенных Штатов?
— Совершенно верно, мистер Селлерс.
Деннис раскурил трубку, затем достал стопку бумажных листков, порылся в ней и отыскал то, что хотел.
— Мистер Селлерс, два года назад, в пятницу 12 мая, вы позвонили в магазин Уиверса и попросили работников приехать и забрать новый морозильник, купленный незадолго до этого. Мистер Селлерс, именно этот ваш поступок и породил нынешний экономический крах.
— Что? — выпучил глаза Марв.
— Вот именно, — вытянул руку Деннис. — Да, да, я прекрасно знаю, о чем вы думаете. Что многие люди отсылают обратно купленную мебель, автомобили и прочее. И обычно это всего лишь часть работающей экономики, часть, приходящая и уходящая со сцены ежедневной деловой активности. Однако частный бизнес, как социоэкономическая система, является чувствительным механизмом. Наш, очевидно, находился на грани тонкого равновесия. И ваш индивидуальный непреднамеренный акт высвободил слабые силы, становившиеся впоследствии все сильнее и сильнее, пока они не привели к полному коллапсу нашей экономики.
Марв Селлерс задумался, широко раскрыв изумленные глаза.
— Однако… Удивляюсь, что президент не послал за мной агентов ФБР.
— Он не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, мистер Селлерс, — успокаивающе произнес Деннис. — Вот уже неделя как ФБР ликвидировано в рамках правительственной программы экономии. Банки больше не грабят, потому что в них нечего грабить, а коммунисты почему–то больше не жаждут завоевать нашу страну.
Марв развел руками.
— Ну, все, что я могу сказать — извините. Больше ничем не могу помочь. Сами видите, живу с родителями жены. Работы нет. Дом продали.
Деннис кивнул.
— Так вот, дело совершенно секретное. Последняя отчаянная попытка. В Вашингтоне мы окрестили его «Проект Селлерс». Мы прижаты к стене, мистер Селлерс, половина Сената уже склоняется к тому, чтобы вернуть всю страну индейцам. Но еще оставшиеся племена пока уклоняются от прямого ответа.
— «Проект Селлерс»? — изумился Марв.
— Именно так. — Деннис повернул голову к стоящему у окна агенту.
— Стив, дай–ка мне тот конверт.
— Да, сэр.
Стив вынул из внутреннего кармана пиджака длинный конверт, протянул его Деннису и вернулся на пост у окна.
— Запомните, — сказал Деннис, — дело секретное. Абсолютно секретное. Если тайна раскроется, все немедленно рухнет. Все должно оказаться спонтанным. Даже ваша жена ни о чем не должна знать, мистер Сел–лерс.
И он вручил ему конверт.
— Феб? Я не могу рассказать Феб?
— Абсолютно никому.
Марв Селлерс помедлил, а затем, словно загипнотизированная змеей мышь, медленно открыл конверт.
И вынул пухлую пачку хрустящих новеньких банкнот.
— Что это?
— Очевидно, деньги.
Селлерс горько усмехнулся.
— Деньги американского правительства?
— Знаю, знаю, — отозвался Деннис — Однако в Форт Ноксе еще осталось шестнадцать фунтов золота. Эти деньги были выпущены под это конкретное обеспечение.
Глаза Селлерса снова округлились.
— А когда вы их потратите, получите еще, — торопливо сказал Деннис. — Президент сейчас добывает заем в Монако. Кажется, нынешний принц этой страны симпатизирует Америке. То ли мать его была американкой, то ли еще какая причина.
— Ладно, — сказал Селлерс. — Я такой же патриот, как и любой другой. Что надо сделать?
На следующий день Феб и Марв Селлерсы вместе со старым Сэмом переехали обратно в свой старый дом. Его так и не продали.
Марв проявил замечательное упрямство. Он получил работу от правительства. Ни Феб, ни старый Сэм не услышали от него ни слова больше.
В тот же самый день он позвонил Барри Беннингтону.
— Мистер Беннингтон, — сказал он, — я передумал.
— Передумали? Насчет чего? — прохрипел старик.
— Насчет машины, которую я вам продал. Знаете, она мне очень нравится. Мне хотелось бы купить ее обратно.
Старик заупрямился.
— Даже не знаю, что вам и ответить, мистер Сел–лерс. Я уже успел к ней привыкнуть.
— Я согласен заплатить вам на пять сотен больше, — осторожно сказал Марв, — если вы вернете мне старую развалину.
— Пять сотен? Ну, не знаю, не знаю. Понимаете, ведь я ее отполировал и вообще потратил кучу денег на эту чудесную машину.
— Пусть будет тысяча.
— Согласен, — быстро прохрипел старик.
Вечером, когда Билл Уотерс привез на велосипеде старику Беннингтону немного сыра и копченой колбасы, тот встретил его возле кухонной двери.
— Билл, — хрипло спросил Беннингтон, — сколько стоит «бьюик–кэйюз»?
Билл Уотерс вытаращил глаза.
— Кажется, вы уже купили себе подержанную машину, мистер Беннингтон.
— Да, но она мне надоела. Я продал ее обратно. Мне всегда очень хотелось заиметь машину на воздушной подушке. Не найдется ли у вас такой для меня?
Уотерса бросило в дрожь.
— Вообще–то, — ответил он, пытаясь говорить спокойно, — я закрыл свою контору. Но если поразмыслить, то ведь у меня остались кое–какие старые связи. Так что наверняка смогу заказать для вас машину у оптовика из Денвера.
— Сделайте это, Билл. Вот вам наличные на первый взнос.
— Да, — говорил Марв Селлерс Джиму Уиверсу, — нам очень нужен новый морозильник. Феб хочет модель сиреневого цвета.
— И у вас есть деньги на первый взнос? — спросил ошеломленный Уиверс.
— Заплачу наличными сразу.
— Обязательно закажу для вас морозильник. У нас на складе нет ни одного. Магазин закрыт.
— Ничего. Я заплачу за него сразу. И вот еще что, Джим. Я что–то читал о новом миксере для коктейлей. Кажется, он работает от маленькой атомной батарейки. Ее хватает на двадцать лет. И вот его–то…
— Я знаю, где смогу заказать для тебя такой. И еще несколько. Знаешь, кажется пришло время снова открывать мой магазин.
— Само собой, — отозвался Марв.
Когда Норман Фоксбитер проехал мимо «К Нам Скорее Загляни — Пальчики Оближешь», то с удивлением заметил, что заведение работает. И не просто работает, а полно посетителей.
Он так и не смог понять, что заставило его войти. Наверное, он совсем отвык видеть работающим хоть какое–то частное предприятие.
Он сел и позволил официантке принести ему тарелку с очень маленькими бутербродиками, порцию тушеных бобов и немного картофельного салата. Бобы оказались превосходными. Он смутно припомнил, как миссис Перриуинкл расхваливала свою домашнюю кухню.
Кое–кого он узнал. Был здесь и каменщик, что когда–то выполнял заказ Фоксбитера и строил во дворе коптильню для мяса. Как, бишь, его звали? Вроде Сел–лерс. Был и Барри Беннингтон, имевший некогда пай в «Фоксбитер и Фодер». А на другом конце зала расположились Билл Уотерс с женой. В лучшие времена Уотерс был членом местного клуба. Фоксбитер кивнул ему, и Уотерс в ответ приветливо помахал рукой.
Г–м–м–м. У Билла Уотерса дела определенно пошли лучше.
Тут появилась улыбающаяся до ушей миссис Перриуинкл с тарелкой своих знаменитых маленьких со–сисочек. Она узнала его и остановилась.
— Кажется, дела у вас идут прекрасно, миссис Перриуинкл, — сказал Фоксбитер.
— О, — охотно солгала она, — так всегда и было. Скажу вам честно, скоро я загляну к вам и снова вложу часть моей выручки в акции.
Она заторопилась дальше. Он посмотрел ей вслед. Час спустя он вошел в контору Мортимера Фодера.
— Мортимер, — задумчиво сказал он, — мой инстинкт подсказывает мне, что пора снимать деньги со счетов в Швейцарии и вкладывать их в американские ценные бумаги.
Старший партнер поднял голову.
— Вот как? Что ж, хорошо. Утряси это дело, и я смогу уйти на пенсию. Готов поспорить, что сейчас можно будет заказать яхту почти за бесценок.
Все семейство сидело за кухонным столом.
— Ты знаешь, — сказала Феб, — мистер Эдварде хочет, чтобы я вернулась на работу. Они уже получили целую кучу новых приборчиков и собираются ими торговать.
— Да? — отозвался Марв. — И каких же?
— О, всякую всячину. Когда все подряд остались без работы, очень многим техникам и изобретателям не осталось другого занятия, кроме как слоняться по своим мастерским в подвалах и гаражах и лабораториям да изобретать черт знает чего. Вроде электрической ложки. У нее сбоку есть такая кнопочка, чтобы переключать на какую хочешь работу — хоть кофе мешать, хоть суп есть.
— Кстати, — сказал Марв, — и у меня есть хорошие новости. От моего старого босса. Он собирается строить новую фабрику. Там будут делать роликовые коньки на воздушной подушке.
Старый Сэм простонал.
— Опять начнется эта крысиная гонка, — сказал он. — Так и знал, что на этот раз долго не протянем. Все торопятся, торопятся, прямо–таки неймется. Вот в старые времена депрессия тянулась добрых восемь–десять лет.
— Помолчал бы лучше, дедуля, — буркнул Марв.
Старик поднялся.
— Схожу–ка я лучше припрячу тот плакатик про яблоки. Чует моя левая пятка, он еще пригодится.
— Да, сэр, — с удовлетворением сказал Уэйганд Деннис. — Все сработало.
Президент просиял.
— А теперь, — торжествующе произнес он, потирая руки, — мы снова сможем вернуться к моему Обществу Будущего. Будем продолжать полицейскую акцию в Антарктиде. Скотт, соедините меня с адмиралом Пен–нингтоном. Пора стряхнуть с него нафталин. Да, и передайте Октагону мое распоряжение прекратить переплавку Пятнадцатого флота.
— Да, мистер президент.
— А вот интересно, — задумчиво добавил президент, — как там поживают наши парни на Луне?

Время — деньги (перевод А. Новиков) 

— Послушайте, — сказал путешественник по времени первому подвернувшемуся прохожему, — я из двадцатого века и через пятнадцать минут должен вернуться. Да вы меня, наверное, не понимаете?
— Прекрасно понимаю.
— Надо же, вы и в самом деле отлично говорите по–английски. Откуда вы знаете этот язык?
— Мы называем его амер–английский. Просто я студент и учил вымершие языки.
— Вот повезло! Но послушайте, у меня всего несколько минут. Давайте займемся делом.
— Займемся делом?
— Ну, да. Вы что, до сих пор не поняли? Я путешественник по времени. Меня выбрали для путешествия в будущее.
— Гм. Но вы должны понять, что в нашу эпоху путешественники по времени так и шныряют туда–сюда.
— Послушайте, я, разумеется, потрясен такой новостью, но у меня нет времени вдаваться в подробности. Ближе к делу.
— Ладно. Что у вас с собой есть?
— Как вас изволите понимать? Прохожий вздохнул.
— Как по–вашему, разве вы не должны попытаться раздобыть какое–нибудь доказательство того, что побывали в будущем? Но должен вас предупредить, что парадоксы, связанные с путешествиями повремени, не позволят вам вернуться, обладая знаниями, способными повлиять на прошлое. Когда вы вернетесь, то позабудете обо всем, что сейчас происходит.
— Вот как? — удивленно моргнул путешественник по времени.
— Это давным–давно известно. Но я буду рад махнуться с вами какой–нибудь вещичкой.
— Ничего не понимаю. Что значит «махнуться»?
— Да я просто хочу обменять что–нибудь из вашего столетия на что–нибудь из моего. Хотя, если честно, в вашем историческом периоде почти ничего для нас интереса не представляет.
Глаза прохожего блеснули, он кашлянул.
— Впрочем, у меня есть атомный карманный ножик. Вряд ли мне нужно доказывать, насколько он превосходит ножи вашей эпохи.
— Хорошо. У меня осталось только десять минут, но вы меня убедили. Мне нужно вернуться с каким–нибудь доказательством.
— Мой ножик вполне подойдет, — кивнул прохожий.
— Конечно, конечно. Знаете, я еще толком не пришел в себя, потому что меня выбрали в последний момент — не захотели рисковать каким–нибудь профессором, понимаете? Отличная штучка, этот ваш ножик. Дайте мне его, пожалуйста.
— Минуточку, приятель. Почему я должен отдавать вам нож? Что вы предлагаете в обмен?
— Но я же из двадцатого века.
— Гм. А я из тридцатого.
Путешественник ненадолго задумался.
— Послушай, друг, у меня мало времени. Не хочешь мои часы?
— Гм. А что–нибудь другое?
— Ну, деньги? Вот, смотри.
— Они интересны только коллекционерам.
— Слушай, но должен же я получить хоть какое–то доказательство!
— Конечно. Но, как говорится, бизнес есть бизнес.
— Черт, и почему я не прихватил пистолет…
— Мы, в наше время, оружием не пользуемся, — гордо заявил прохожий.
— Уж я бы нашел ему применение, — пробормотал путешественник.
— Приятель, у меня каждая секунда на счету. Что ты хочешь? Сам видишь, что у меня есть: одежда, ботинки, бумажник, немного денег, брелок с ключами.
— Я хочу поменяться, но все твои вещи почти никакой ценности не представляют. Вот если бы какое–нибудь произведение искусства… скажем, оригинал известной картины…
— Я что, похож на идиота, который таскает с собой картинную галерею? — не выдержал путешественник. Ладно, я отдам за твой паршивый ножик все, что у меня есть. Кроме брюк.
— А–а, так брюки все–таки оставляешь? Переанг–лить меня хочешь? Кстати, в ваше время знали этот термин?
— Пере… что? Не понимаю.
— Так вот, я немного этимолог…
— Мне тебя жаль, но…
— Что ты, это восхитительное хобби. Хочешь узнать, откуда взялось выражение «переанглить»? Слово «англ» стало популярным в период с 1850 до 1950 года и означало человека родом с востока Соединенных Штатов, потомка предков–англичан, приехавшего в Нью–Мексико и Аризону вскоре после освобождения этих территорий от Мексики, — полагаю, в те времена использовался именно этот термин. Испанцы и индейцы называли пришельцев с востока англами.
— Друг, — взмолился путешественник, — мы все дальше и дальше отходим от..
— Чтобы понять присхождение удивишего тебя слова, нужно отклониться еще немного в сторону. Оно основано на том факте, что эти англы стали богатейшими дельцами двадцатого столетия. Настолько богатыми, что вскоре покорили весь мир своими долларами.
— Понял, понял. У меня лично не так много долларов, чтобы кого–то покорять, но…
— Прекрасно. Суть в том, что англы стали финансовыми гениями мира, самыми хитрыми торговцами, лучше всех торговались и прослыли самыми опытными дельцами.
Путешественник с отчаянием взглянул на часы.
— Только три…
— Третий фактор взят из еще более отдаленного прошлого. Некогда существовало расовое меньшинство, называвшееся «евреи», к которым англы относились с пренебрежением. Многие годы они употребляли выражение «переевреить», означавшее «сбить цену». Когда же англы достигли финансового могущетва, «переевреить» превратилось в «переанглить», и это выражение дошло до моей эпохи, хотя ни англы, ни евреи уже давно не существуют как отдельные нации.
— И я не смогу сохранить в памяти твой поразительный рассказ? — горестно воскликнул путешественник.
— Я, парень по фамилии Леви? — Он вновь взглянул на часы.
— Быстрее! Я согласен! Меняю все, что у меня есть, на твой атомный ножик!
Они торопливло обменялись.
Житель тридцатого столетия отступил на несколько шагов, прижимая к груди охапку добычи, а житель двадцатого–голый, но счастливый от того, что его пальцы крепко сжимают атомный нож, — начал медленно растворяться в воздухе.
Когда путешественник полностью исчез, нож на мгновение завис, потом упал на землю. Абориген наклонился, поднял его и сунул в карман.
— Еще наивнее предыдущих, — пробормотал он — Наверное, один из самых первых. Скорее всего, они еще не разнюхали о парадоксах. Ведь ежу понятно, что можно переместить предмет в будущее, вдоль естественного потока времени, но нельзя переместить ничто, даже воспоминания, назад, то есть против потока
И он зашагал домой.
В дверях, подбоченясь, его уже поджидала Маргет
— Где ты шлялся, черт тебя побери? — рявкнула она.
— Не сердись, дорогая. По дороге я встретил очередного путешественника по времени.
— Но ты не…
— Разумеется, почему бы и нет? Если не я, то кто–нибудь другой его все равно бы обчистил.
— Но ты уже весь шкаф забил…
— Ну, Маргет, взгляни на это иначе Настанет время, и какой–нибудь музей или коллекционер…
Жена скептически хмыкнула и пошла на кухню.

Утопия (перевод Ю. Пресняков) 

Проснувшись во второй раз, он убедился, что пища стала более разнообразной и обильной. А вскоре они выкатили его кресло на веранду. Он сразу узнал это место. Никаких других зданий вокруг не было видно, но сомневаться не приходилось: он находился примерно в миле от мыса Эспартель, на вершине горы, которая возвышалась над Танжером, и откуда открывался вид на Испанию и Атлантический океан.
Все остальное было для него новым. Архитектура дома — фантастическая. Кресло, в котором он сидел, не имело колес, но везло его куда угодно по малейшему мановению руки человека, назвавшегося Джо Эдмондсом.
Вся троица — девушку, как оказалось, звали Бетти Стайн — сопровождала его на террасу, обращаясь с ним, как с хрупкой фарфоровой вазой. Несмотря на слабость, Трейси Когсуэлл еще был способен испытывать нетерпение и любопытство.
— Мой локоть… — сказал он. — Локоть стал меня слушаться. А ведь он вышел из строя в… в 1939 году.
Академик Стайн встревоженно склонился над ним:
— Главное, не волнуйтесь, Трейси Когсуэлл, вам нельзя переутомляться.
Тот, что помоложе, — Эдмонс — сказал с ухмылкой:
— Прежде чем привести вас в сознание, мы позаботились и о локте и о других ваших, гм, слабых местах.
У Трейси на языке вертелся вопрос: «Где я?». Но он ведь знал, где находится. Несмотря на всю ирреальность происходящего, он точно определил свое местонахождение: в трех милях от Танжера, в самом странном доме, какой ему приходилось когда–либо встречать. И в самом роскошном — это он сразу почувствовал. Видимо, он попал в руки противников; только мультимиллионер мог позволить себе такое великолепие, а в их движении мультимиллионеров не было.
Он взвесил слова Джо Эдмондса и принял их к сведению. Но от этого ситуация не прояснилась. Он ведь помнил, что в Лондоне его рукой занималось некое светило хирургии. Тогда профессор спас ему локоть, однако предупредил, что рука никогда уже не будет в порядке. А теперь она была в порядке — впервые после той передряги на Эбро.
На третий день он поднялся на ноги, начал ходить и попытался проанализировать ситуацию. Более отдаленные аспекты его пока не занимали. Возможно, со временем объяснение появится. Теперь же ему необходимо понять, на каком он здесь положении.
На плен это не похоже, хотя видимость бывает обманчивой. Несвобода не обязательно должна ассоциироваться со стальными решетками и запорами. Эти три типа в странных одеяниях, опекавшие его, выглядели вполне миролюбиво. Однако Трейси Когсуэлл много чего повидал на своем веку, вращаясь в разных политических сферах, и знал, что милейший добряк, который обожает детей и свой маленький садик, не моргнув, может приговорить тебя к газовой камере или к расстрелу.
Мелькнула мысль о побеге. Нет, еще рано. Начать с того, что ему это просто не под силу. Слишком слаб. И потом, нужно выяснить, что же здесь происходит. Может быть… вряд ли, но возможно–то, чего не понимает он, понимает Исполнительный Комитет.
Он самостоятельно добрался до террасы и занял нечто вроде шезлонга — один из немногих здешних предметов, назначение которого было ему понятно. В интерьере этого сверхавтоматизированного дома обычная мебель казалась инородным телом.
Ленивой походкой на террасу взошел Джо Эдмондс. При виде Трейси он вопросительно поднял брови. Сегодня на нем были шорты; шорты и шлепанцы, непонятным образом державшиеся на ступнях без помощи какого бы то ни было ремешка. Джо то и дело щелчком, как монету, подбрасывал вверх плоский зеленый камешек.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Что это у вас за штуковина? — раздраженно спросил Когсуэлл вместо ответа.
— Это? — мягко переспросил Эдмондс. — Это нефрит. Вам приятны осязательные ощущения? Когсуэлл хмуро покосился на него.
— Китайцы веками изучали свойства нефрита, — продолжал Эдмондс. — Общение с камнями они возвели в ранг искусства. У меня неплохая коллекция нефрита. Я вожусь с ней не меньше двух часов в день. Умение получать тактильное удовольствие от поглаживания нефрита приходит отнюдь не сразу.
— Вы хотите сказать, что вам больше делать нечего, кроме как поглаживать эту зеленую гальку?
Тон Когсуэлла заставил Джо Эдмондса покраснеть.
— Конечно, есть и менее безобидные способы проводить время, — сказал он.
В дверях появился Уолтер Стайн и озабоченно поглядел на Трейси:
— Как вы себя чувствуете? Вы не утомились? «Вылитый Пол Лукас, — решил про себя Трейси. — Пол Лукас в роли доктора медицины».
Вслух он сказал:
— Ну вот что: если мне не объяснят, что здесь происходит, у меня, я чувствую, крыша поедет. Я понимаю, что так или иначе, но вы вытащили меня из какого–то безумного кошмара, в который я влип. Похоже, я совсем сломался, нервы не выдержали.
Джо Эдмондс снисходительно хмыкнул.
Когсуэлл повернулся к нему:
— Что тут смешного?
Академик Стайн поднял руку:
— Не надо обижаться. Джо определенно не блещет чувством юмора. Видите ли, мы не спасали вас от нервного кризиса. Напротив, это мы вам его устроили. Пожалуйста, простите нас.
Трейси Когсуэлл уставился на него. Стайн поежился и спросил чуть ли не с робостью:
— Мистер Когсуэлл, вы догадались, где находитесь?
— Конечно. Вон там за проливом — Испания.
— Это не совсем то, что я имею в виду. Будем говорить без обиняков, мистер Когсуэлл. Если б мы по–прежнему пользовались не совсем удачным летосчислением ваших времен, мы бы сказали, что сейчас примерно 2020 год.
«Странно, — подумал Трейси, — кажется, меня это не очень удивило. Как будто я догадывался о чем–то в этом роде».
— Путешествие во времени, — произнес он вслух. Подобные вещи никогда его не занимали, хотя смутное представление о них он все же имел — из пары каких–то фильмов, из рассказа, прочитанного много лет назад.
— Ну, не совсем, — Стайн насупил брови. — Хотя… в определенном смысле можно сказать и так.
Джо Эдмондс негромко рассмеялся:
— Ну, Уолтер, ты не блещешь определенностью.
Его старший товарищ, сидевший на низком каменном парапете террасы, наклонился вперед, уперся локтями в колени и сцепил пальцы:
— Насколько нам известно, путешествие во времени невозможно.
— Но вы же сами только что сказали…
— Вы, в сущности, находились в состоянии анабиоза — или приостановленной жизнедеятельности, так будет, пожалуй, понятнее.
Вещи быстро становились на свои места. Узел еще не распутан, но уже видны свободные концы.
— Но вам нужно было вернуться назад во времени, в мои дни, чтобы… чтобы сделать то, что вы со мной сделали. Чтобы управлять моими действиями.
— Вернуться — но не нашим телам, мистер Когсуэлл. Материя не может путешествовать во времени. Разумеется, не считая ее нормального движения, в естественном ритме жизни. Однако разум способен путешествовать во времени. Ведь именно так работает наша память. Во сне разум даже заглядывет в будущее — правда, так беспорядочно, что проанализировать и обобщить полученную информацию практически невозможно.
Джо Эдмондс добавил:
— В данном случае нам необходимо было вернуться в прошлое, взять под свой контроль ваш разум и тело, чтобы заставить произвести действия, которые привели бы к вашему… э–э… к приостановке жизнедеятельности, как изволил выразиться академик.
Тон его почему–то вызвал у Когсуэлла раздражение. Какими бы благими намерениями ни руководствовалась эта парочка, ей придется ответить кое за что. И до чего они ухоженные, упитанные, безмятежно уверенные в себе. Уж эти–то урвали от жизни все. А в доме, небось, не меньше дюжины обслуги, готовой выполнить любое пожелание холеных самоуверенных господ А сколько народу трудится, не разгибая спины, где–то на заводах или в офисах, чтобы эти двое купались в сказочной роскоши?
Паразиты!
— Так вы, значит, разработали способ возвращаться в прошлое, — бесстрастным голосом произнес Трейси, — чтобы передать моему загипнотизированому телу некую команду. И вам было наплевать, что, скрывшись из виду, я невольно прихватил с собой около двадцати тысяч долларов. Может, для вас это небольшие деньги, но они сложились из тысяч и тысяч малых пожертвований на общее дело. На попытку сделать мир чуть лучше.
Стайн растерянно хмурился и негромко пыхтел; зато на лице Эдмондса играла довольная усмешка. Когсуэлл оскалился:
— Дайте мне поднабраться сил, Эдмондс, и я попытаюсь стереть эту самодовольную усмешку с вашей смазливой физиономии. А пока я хочу знать только одно: для чего вы это сделали?
Тут вошла эта девушка, Бетти, и остановилась, переводя взгляд с одного лица на другое
— Господи, — недовольно воскликнула она, — вы, что, не видите, в каком состоянии мистер Когсуэлл? Я–то думала, вы не станете обсуждать наш проект, пока пациент окончательно не придет в себя.
Когсуэлл сверкнул на нее глазами:
— Я желаю знать, что они из себя представляют — эти ваши замечательные проекты. Меня просто–напросто выкрали. И вдобавок я оказался виновен в краже двадцати тысяч долларов.
Он чувствовал, что кровь приливает к его щекам.
— Вот видите? — возмущенно крикнула Бетти Стай–ну и Эдмондсу.
Те растерянно глядели на Трейси.
— Виноват. Ты права, — сказал девушке Эдмондс, круто развернулся и вышел.
Стайн опять засуетился, засопел. Он попытался пощупать пульс у Трейси, но тот выдернул руку:
— Я хочу знать, в чем дело, черт побери!
— Позже, позже, — попытался ублажить его Стайн.
— Послушайте, Трейси, — вмешалась девушка. — Вы среди друзей. Дайте нам возможность действовать по–своему, и скоро вы получите ответ на все ваши вопросы, — И добавила тоном заботливой няни: — Завтра я, пожалуй, возьму вас с собой в поездку к Гибралтару и вдоль Солнечного Берега.
Утром Трейси Когсуэлл впервые завтракал вместе с ними в небольшой комнате, которую он окрестил про себя «утренней трапезной». Чем ближе он знакомился с домом, тем сильнее впечатляло его сочетание великолепия с продуманной рациональностью. Впрочем, «впечатляло» — не то слово. Биография Когсуэлла даже в перспективе не сулила ему доступа к подобной жизни, да он к ней и не стремился. «Движение» и его идеи — в них была вся жизнь Трейси Когсуэлла. Пища, одежда и кров были чем–то вторичным, необходимым лишь для поддержания работоспособности. Роскошь? — он мало ее видел на своем веку, а жаждал и того меньше.
Он ожидал, что подавать на стол будет марокканская прислуга, может быть, даже французская или испанская. Но, похоже, его пребывание здесь хранилось в глубокой тайне — их обслуживала Бетти, носившая тарелки и блюда из кухни.
Еда, надо признать, была просто неземная. Интересно, подумал он вдруг, это она сама готовила или нет? Нет, конечно, нет. Бетти Стайн слишком хорошо смотрелась, чтобы обладать еще и полезными качествами в придачу.
Разговор за столом был какой–то беспорядочный — по–видимому, не без умысла. Однако в глазах Джо Эд–мондса поблескивали веселые искорки.
Ближе к концу завтрака Стайн спросил:
— Как вы себя чувствуете, мистер Когсуэлл? Что вы думаете о прогулке, которую предлагала Бетти?
— Почему бы и нет.
Чем больше информации он получит о своем окружении, тем лучше будет подготовлен к побегу, если до этого дойдет.
Он самостоятельно добрел до гаража, хотя Стайн всю дорогу озабоченно суетился рядом.
Когсуэлла усадили на переднем сиденье транспортного средства, которое с виду почти ничем не отличалось от автомобиля — разве что отсутствием колес; Бетти заняла место водителя.
Отличие от автомобиля обнаружилось после того, как они выкатили из гаража, проскользили несколько метров и плавно взлетели, несмотря на отсутствие крыльев, винтов, реактивных сопел или еще каких–либо атрибутов летательного аппарата.
— Что случилось? — Бетти заметила озадаченную физиономию Когсуэлла.
— Я не ожидал такого прогресса за столь короткое время. В наши дни для полета требовались крылья.
По всем повадкам Бетти чувствовалось, что она опытный водитель — или, точнее, пилот.
— Я не очень сильна в датах, — проговорила она, — но мне казалось, что в ваше время уже появились устройства типа автомобилей и катеров на воздушной подушке.
Когсуэлл разглядывал пейзаж, расстилавшийся под ними. Танжер сильно изменился. Видимо, его превратили в курортную зону для богатой верхушки. Исчезла Касба с ее марокканскими трущобами. Исчезла базарная площадь, когда–то кишевшая тысячами нищих арабов и берберов.
Когсуэлл сердито фыркнул. Надо полагать, европейские и американские богачи успели оценить климатические и живописные достоинства северного Марокко и взяли его на мушку. Они–то, наверное, и вытеснили отсюда туземную голытьбу, рядом с которой немногочисленная состоятельная публика из местных всегда чувствовала себя неуютно. Вид бедноты действует богачу на нервы, поэтому он норовит убрать ее с глаз долой.
В воздухе там и сям парили летательные аппараты, похожие на тот, на котором летели они. Эти штуки, видно, были в моде. Придерживаясь разных уровней, они, судя по всему, не боялись дорожных «пробок». Но, как и всякая новинка, наверняка создавали непредвиденные транспортные проблемы.
Бетти прибавила скорость, и минут через пять–де–сять они уже кружили над Гибралтаром. Что и говорить, Гибралтар — самая впечатляющая картина, какую может вообразить путешественник, взирающий на сушу с моря. И здесь тоже — виллы богачей и роскошные многоквартирные дома.
— А где же магазины, гаражи, всякие там деловые учреждения? — спросил Когсуэлл.
— Под землей.
— Чтобы не мозолили глаза своей неприглядностью, верно я говорю?
— Совершенно верно.
Бетти явно не оценила его сарказма.
Они летели на север вдоль побережья, минуя Эстепону, Марбелью и Фуэнхиролу. Зрелище открывалось впечатляющее. Даже во времена Когсуэлла этот район процветал, но теперешний его вид просто потрясал.
— Слишком скученно живут здесь люди, — заметила Бетти. — Меня всегда удивляло, что многие тяготеют к теплому климату.
— Ничего удивительного, — тут же возразил Трей–си. — Каждый хотел бы жить здесь, будь у него такая возможность.
— Но почему? Разве так уж плох континентальный климат с его резкой сменой времен года? А какие–то сезоны можно даже проводить на дальнем Севере. И снег, и стужа, несомненно, имеют свой аромат. А комфортабельные жилища можно построить где угодно.
— Вы похожи, — проворчал Когсуэлл, — на королеву, как бишь ее звали… на ту, что сказала: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные».
Бетти задумчиво нахмурилась — она не поняла.
— Вы про Марию–Антуаннету? Что вы хотите этим сказать?
— Послушайте, — вскипел Трейси. — Люди вроде вас, с бабками, никогда не поймут человека, у которого этих бабок нет. Он может только мечтать о том, чтобы на старости лет поселиться в теплых краях, погреть кости на солнышке, но массе незадачливых работяг это не по карману.
Бетти взглянула на него:
— Бабки — при чем здесь бабки?
— Бабки — значит, деньги, — раздраженно сказал Трейси. — Конечно, если у вас денег куры не клюют, вы можете строить роскошные дома хоть на Аляске и жить там с комфортом. С кучей денег в кармане вы можете жить где угодно как у Христа за пазухой. Но для большинства людей, которые почти всю свою жизнь проводят в трущобах огромного вонючего города, для них предел мечтаний — перебраться в теплые края, обзавестись домиком и дожить в нем свой век.
Бетти вдруг рассмеялась.
Трейси Когсуэлл застыл, его лицо превратилось в каменную маску. А ведь еще недавно эта девица ему нравилась.
Бетти показала на шикарные виллы внизу. Теперь они летели над Торремолинос.
— Так вы решили, что у этих людей, там, под нами, куча денег?
Он недоуменно покосился на нее:
— По вашим меркам, может, и нет. По моим — да.
— Ни у кого из них денег вообще нет, — сказала Бетти. — Так же, как и у меня.
Трейси даже рот разинул: ну это уж слишком!
— Денег, как таковых, больше не существует, — продолжала девушка. — Их отменили довольно давно.
Понятное дело, решил Когсуэлл.
— Ну и что это меняет? Значит, есть кредитные карточки или еще что–нибудь в этом роде.
Бетти опять рассмеялась. Она хохотала с неподдельным удовольствием, но без намека на снисходительность. В голосе ее зазвучала нежность:
— Трейси Когсуэлл! Вы отдали себя вашему движению, долгие годы работали как одержимый, — разве вы в глубине души не верили, что мечта сбудется? Что наступит Золотой Век, блаженная Утопия?
Холодок пробежал по его спине. Он захлопнул рот, но взгляд его говорил, что поверить до конца он не в состоянии.
— Трейси, — ласково сказала она, — ваше движение победило.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Может, вернемся? Мне бы сейчас не повредило чего–нибудь выпить.
И они вернулись.
Реакция Трейси развеселила всю троицу, но это было дружеское веселье. Правда, он уловил какой–то странный оттенок, какую–то неестественность в этом смехе, но какую, никак не мог понять. И неудивительно: в голове у него творилась такая неразбериха, так много вопросов рвалось наружу, что ему было не до исчерпывающих ответов.
— А русские? — допытывался он. — Что там у них происходило?
— Примерно то же, что везде, — отвечал Джо Эдмондс — Противоречия, накопившиеся за десятки лет существования этой нелепой и жестокой системы, разом прорвались наружу. Это было одно из немногих мест, где пролилась кровь. Большевики причинили зло слишком многим, чтобы рассчитывать на мирный уход со сцены.
Бетти затрясла головой.
— Иногда это было просто ужасно.
В памяти Трейси Когсуэлла тут же всплыла картина: члены тайной полиции, висящие на фонарных столбах вниз головой. Он был в Будапеште во время восстания 1956 года.
— Да, — только и сказал он, поежился и продолжал расспросы:
— Ну а страны вроде Индии, африканские народы, Южная Америка?
Академик Стайн довольно хихикнул:
— Ну, для нас это предания старины глубокой. Сказки, способные заинтересовать разве что малого ребенка. Теперь никому и в голову не придет называть их отсталыми. Получив щедрую поддержку наиболее развитых стран, они поднялись до всеобщего уровня за каких–нибудь десять–двадцать лет.
— Зато и энтузиазм был всеобщим, — добавила Бетти. — Все работали, не покладая рук.
— Да–да, конечно, — скороговоркой отозвался Ког–суэлл. — Послушайте… а демографический взрыв, как с этой проблемой?
Джо Эдмондс (он сидел у камина, откинувшись в кресле, с бокалом в одной руке и с неизменной нефритовой безделушкой в другой) сказал непринужденно:
— Не такая уж это проблема при всемирном правительстве и высоком всеобщем уровне образования. Если вы помните, большие семьи почти всегда возникали в наименее развитых странах или в самых отсталых слоях развитых стран. Образование и эффективные методы регулирования рождаемости стали залогом успешного решения этой проблемы.
— Ну и ну, — выдохнул Когсуэлл. — Налейте–ка мне еще на радостях. Смогу ли я все это пережить! Ей–богу, все равно, как если бы святой Павел проснулся, скажем, в 1400 году и увидел Церковь в самой ее силе.
Все трое дружно рассмеялись в ответ, а Джо Эдмондс подошел к буфету и налил для него очередной бокал.
— Это напомнило мне еще кое о чем, — сказал Трей–си Когсуэлл. — А как насчет слуг? Сколько же горничных надо, чтобы содержать в порядке дом вроде этого.
Бетти состроила пренебрежительную гримасу.
— Ерунда. Вы не очень–то сильны в экстраполяции. Вспомните, в развитых странах уже при вас бытовая техника позволяла обеспеченным людям спокойно обходиться без домашней прислуги. Сегодня вообще быт — не проблема. При желании вы можете обзавестись домом любой величины, а уход за ним займет всего несколько минут в день.
Все это плохо укладывалось в его голове.
— Выходит, каждый, буквально каждый может позволить себе такой шикарный дом?
Вновь наступил черед Стайна. По традиции он начал свое объяснение с добродушного смеха.
— Какой еще может быть ответ при автоматизации и дешевой, чуть ли не даровой энергии? Полное изобилие для всех и каждого. И перспектива такого изобилия наметилась уже в ваши дни. Да и цели вашей организации именно в этом и заключались, не правда ли?
— Да, — согласился Когсуэлл. — Да, конечно.
И добавил, понизив голос почти до шепота:
— Ах ты, разрази меня гром!
Компания вновь дружно рассмеялась.
Джо Эдмондс вручил ему еще бокал, и Когсуэлл выпил его залпом. Потом задумался о чем–то своем.
— Вот что, — сказал он через минуту. — Может, кто–нибудь из вас помнит, что случилось с парнем по имени Дан Уайтли? Хотя вряд ли…
— Уайтли? — Стайн нахмурился.
— Он был членом нашей организации.
— Дан Уайтли, — протянула Бетти. — Что–то я о нем читала. Постойте, а он, случайно, не из Канады?
— Совершенно верно. Из Виннипега.
— Вы его знали? — спросила Бетти странным голосом.
— Да. Да, я хорошо его знал, — медленно ответил Трейси, непроизвольно поглаживая свой левый локоть. Все остальные в ту ночь были за то, чтобы бросить Когсуэлл а. А Дан подхватил его и полночи нес на себе, то так, то эдак, то на спине, то волоком. К утру подоспели полицейские собаки. Они с Даном слышали лай за спиной совсем недалеко, в полумиле.
Бетти осторожно сказала:
— Коммунисты схватили его, когда он пытался вступить в контакт с китайской интеллигенцией и организовать ваше движение в Китае. Это ему удалось, но позже его арестовали и расстреляли, кажется, в Ханькоу. Он у нас причислен, так сказать, к «когорте мучеников». Впрочем, историки, изучающие тот период, могут рассказать о нем подробнее.
Трейси Когсуэлл глубоко вздохнул.
— Другого конца он и не ждал. Нельзя ли плеснуть, мне еще?
— Смотрите, не переборщите! — встревожился Стайн.
— Да нет, что вы. Ну а как обстоят дела с раком, расовыми проблемами и подростковой преступностью? Как с проблемой освоения космоса?
— Остановитесь! — рассмеялся Джо Эдмондс. Опять Трейси уловил в его смехе напряженную, неестественную нотку и опять не смог понять, что она означает.
— Вы могли бы и сами догадаться, — произнес Стайн, — что произошло со старыми болезнями, когда наука посвятила им время и энергию, которые ранее расходовались на разработку методов уничтожения человека.
Бетти добавила:
— Да, у нас есть обсерватории и всевозможные лаборатории на Луне. И еще…
Тут Джо Эдмондс принес бокал. Трейси Когсуэлл сделал затяжной глоток и затряс головой.
Уолтер Стайн тут же поднялся с кресла.
— Послушайте, — сказал он, — да вы бледны! Вы слишком много выпили, — он озабоченно щелкнул языком. — И эта утренняя прогулка с Бетти… Мы слишком рано подвергли вас нервным нагрузкам. Давайте–ка побыстрее в постель.
— Да, я немного устал и захмелел, — признался Когсуэлл.
Лежа в постели, готовый мгновенно провалиться в сон, он глазел в потолок. На что все это было похоже? На далекое детство там, в Балтиморе, когда он в сочельник дожидался Рождества.
Он уже засыпал, когда в мозгу вдруг всплыла какая–то тревожная мысль, но ему никак не удавалось уловить ее.
Но подсознание упорно продолжало работать.
***
Когда на следующее утро он вышел к завтраку, они уже ждали его за столом. Все трое были, как обычно, в самых немыслимых облачениях. Когсуэлл уже пришел к выводу, что моды и фасоны здесь давно канули в прошлое; люди одевались, как им в голову взбредет, но с максимальным комфортом. Он предположил даже, что мода его времен в основном была предназначена для сбыта залежалого товара.
Проснувшись сегодня, он впервые почувствовал себя в хорошей форме, душевной и физической, в полной боевой готовности. После утреннего обмена приветствиями и ответов на вопросы о его самочувствии Трейси Когсуэлл сразу взял быка за рога.
— Вчера я, так сказать, расплылся в энтузиазме. Думаю, мало кому удавалось собственными глазами увидеть, что их представления об Утопии сбылись. Лично я что–то не припомню ни одного такого случая. Но так или иначе, а я сейчас хотел бы прояснить несколько принципиальных вопросов.
Эдмондс допил свой кофе, откинулся на спинку кресла и принялся вертеть в пальцах нефритовую безделушку.
— Валяйте, — бросил он вроде бы непринужденно, но со скрытым внутренним напряжением.
— Как я понимаю, — начал Когсуэлл, — благодаря методу, разработанному вами, Стайн, вам удалось мысленно вернуться в мое время, загипнотизировать меня и заставить предпринять шаги, благодаря которым я оказался, скажем, в глубокой заморозке.
Уолтер Стайн пожал плечами. Он по–прежнему напоминал Когсуэллу актера Пола Лукаса в роли вечно озабоченного ученого.
— Что ж, вполне удовлетворительное объяснение, — заметил он.
Когсуэлл подозрительно посмотрел на него:
— А что означают упоминания о памятнике, о гробнице под ним?
— Нам нужно было надежно спрятать ваше тело, чтобы его не смогли обнаружить за несколько десятилетий. Камера под гробницей святого — довольно остроумное решение. Такие монументы почитаются до сегодняшнего дня.
— Ясно, — сказал Когсуэлл. — Есть у меня пара головоломных вопросов насчет кое–каких странных парадоксов, но они могут подождать. А пока я хотел бы знать: что произошло после моего исчезновения? Как его объяснили? Что предпринял Международный Исполнительный Комитет? Что сообщили рядовым членам движения?
По мере того как он говорил, голос его крепнул. Инициативу взяла на себя Бетти.
— Помните, Трейси, я говорила вам вчера, что Дан Уайтли считается одним из мучеников движения?
Он молча ждал продолжения.
— Так вот, вы известны не менее: Трейси Когсуэлл, Несгибаемый, непревзойденный организатор. — Она произносила слова, словно читала их по книге: — Юношей сражался в Испании. Друг Джорджа Оруэлла. Провел три года в нацистских концентрационных лагерях, откуда бежал. Активно участвовал в ниспровержении Муссолини. Сражался в рядах революционеров в 1956 году в Венгрии. Помог Джиласу бежать из Югославии. Наконец, получив назначение на пост секретаря Международного Исполкома, координировал деятельность движения из Танжера. — Она перевела дыхание, затем продолжила. — Был захвачен франкистской полицией и тайком доставлен в Испанию. Умер под пытками, не выдав никого из своей организации.
Трейси Когсуэлл вскочил. Его голос напрягся, как струна.
— Но… но ведь Дан Уайтли знал, что это не так, что конец был совсем другим. Он–то знал, что я исчез с двадцатью тысячами долларов из кассы движения. Наверное, это был практически весь фонд Исполкома.
— Очевидно, вашей организации мученик был нужнее, чем деньги, — заметил не без ехидства Эдмондс. — Вы вошли в историю как Трейси Когсуэлл, Неподкупный, Несгибаемый, Идеальный Организатор.
Когсуэлл рухнул в кресло. Значит, получается, что сотня друзей так и не узнала о его предательстве. Пусть не по его воле — и все же предательстве.
— Ладно, — сказал он. — Теперь переходим к гвоздю нашей программы.
Он поглядел поочередно на каждого. Они догадывались, о чем он собирается спросить.
Джо Эдмондс — наконец–то! — сунул свой нефрит в карман и открыл было рот, но Стайн остановил его кивком.
— Предоставьте это мне, Джо. От того, как мы это подадим, зависит успех или провал всего нашего плана.
— Какого еще плана, черт побери? — рявкнул Когсуэлл.
— Минутку, — засуетился слегка ошарашенный Стайн. — Позвольте мне сперва ввести вас в ситуацию.
— Меня уже который день вводят в ситуацию. Я хочу знать, для чего я здесь понадобился!
— Одну секундочку, прошу вас!.. Вы знаете: человек был агрессивным животным, с тех пор как вынырнул из туманной древности. Сравнительно слабый физически, он мог положиться лишь на свои мозги и на свою хитрость, чтобы одерживать победу над хищниками. Выжили только те, у кого хватило ума, чтобы перехитрить саблезубого тигра, пещерного медведя и множество других зверей, физически более сильных и опасных, чем человек.
— К чему эта лекция? — проворчал Когсуэлл.
— Одну секунду, прошу вас. А когда его собратья по животному миру были покорены, человеку все еще предстояло сражаться с природой. Он по–прежнему должен был заботиться о пропитании, одежде, жилище. Ему требовалось преодолеть зависимость от времен года. От холода и ночной тьмы, от наводнения и бури, от чумы и холеры. Он утаптывал тропу прогресса шаг за шагом. И это не всегда было легко, Трейси.
— Это не было легко никогда, — нетерпеливо перебил Трейси Когсуэлл.
— На всем своем пути, — продолжал Стайн, — человек сражался не только как вид, но и как индивид, особь. Каждый человек сражался не только с природой, но и со своим собратом–человеком, так как благ на всех никогда не хватало. А уж когда появились священники, воинство и наконец аристократия, история человечества превратилась в сражение за обладание вожделенной вершиной. А там хватало места лишь для ничтожной части общества.
Тут академик покачал головой.
— Да, выживали наиболее приспособленные, — сказал он. — Сплошь и рядом это значило: самые жестокие, самые коварные, самые бессовестные. Но это и помогало укреплению рода. Когда правящий класс переставал быть самым агрессивным и смышленым элементом народа, он очень недолго оставался правящим классом.
Уолтер Стайн умолк в нерешительности.
— Короче, Трейси, на протяжении всей своей истории человек вынужден был сражаться против чего–то или за что–то. — Он скривил губы в гримасе, которая, видимо, по его мнению, окрашивала высказывание в юмористический тон.
— Но ведь это все известно, — сказал Когсуэлл. Его раздражение частично остыло, но он не мог понять, куда клонит академик.
— Я полагаю, — как–то неуверенно продолжал Стайн, — первые признаки появились в ваше время. Я читал ваших социологов и педагогов, они подметили эту тенденцию еще в середине двадцатого века.
— Какую тенденцию? — нахмурился Когсуэлл.
— Тенденцию, наблюдавшуюся среди вашей молодежи. Причем в наиболее развитых странах. Молодежь перестала заниматься точными техническими дисциплинами в школе — они были слишком трудны, чтобы вызвать интерес. Молодому человеку незачем было пробивать себе дорогу, его будущее было обеспечено. Что важнее всего? Приятное времяпрепровождение. Подыщи себе дельце, чтобы получать те же материальные блага, что и остальные, но без большой затраты сил. Не лезь в интеллектуалы. Не высовывайся. Приноравливайся. Твоя жизнь надежно расписана от колыбельки до могилки. Не трепыхайся. Счастье уже у тебя в кармане.
Впервые за долгое время Когсуэлл услышал негромкий голос Бетти Стайн:
— А в странах, самых развитых с точки зрения социального прогресса, был самый высокий процент самоубийств.
— Именно так, — кивнул Стайн. — Не с чем и не с кем стало бороться, а ведь человек — животное, рожденное для борьбы. Лишите его стимула к работе, борьбе, и он превратится в унылое существо, не верящее в свои. силы.
Когсуэлл начал понимать — и ему стало страшно. Он глядел на них чуть ли не с отчаянием.
— Для чего я вам понадобился? — хрипло произнес он.
Не обращая на него внимания, Стайн гнул свое.
— Благодаря успеху вашего движения, Трейси Когсуэлл, было создано всемирное правительство. Исчезли войны и расовые конфликты. Повсюду изобилие, преступления канули в прошлое. Система правления неузнаваемо изменилась. Нет у нас и тех политиков, с которыми вы привыкли иметь дело.
— Вот вы вчера спросили об освоении космоса, — с горечью сказал Джо Эдмондс. — Верно, у нас есть небольшая база на Луне, но вот уже поколение на ней не ведется никаких новых работ. У нас тьма–тьмущая дилетантов, — он ловко подбросил в воздух свою изящную нефритовую безделушку, — ценителей искусств, гурманов, но мало кто желает стать ученым, строителем, исследователем.
— Для чего я вам понадобился? — повторил Ког–суэлл.
— Нам нужен ваш опыт, — бесстрастно произнес Джо Эдмондс.
Глаза Когсуэлла глядели устало.
— Мой опыт?
— Трейси, — мягко сказала Бетти, — когда мы стали прочесывать историю в поисках того, кто указал бы нам дорогу, мы нашли Трейси Когсуэлла, Неподкупного, Несгибаемого. Человека, всю жизнь посвятившего своей организации.
Трейси Когсуэлл уставился на нее:
— Что вы за люди? Что у вас на уме?
Ему ответил академик Стайн, и Когсуэлл заранее знал, что он скажет.
— Мы — члены нового подполья. Род человеческий, Трейси, на глазах превращается в слизняков. Что–то нужно делать. Сейчас мы имеем все, о чем мечтали утописты на протяжении истории человечества. Демократия в самой завершенной форме. Всеобщее изобилие. Положен конец раздорам между народами, расами и даже между отдельными индивидами. Человечество как вид прямым путем идет к своему концу. Трейси, нам нужен ваш опыт, ваши познания, чтобы вести нас. Вы должны возглавить новое движение.
Джо Эдмондс наклонился вперед и сформулировал тезис на иной лад:
— В конце концов это вы — вы и ваше движение — впутали нас в эту историю. Вот теперь и выпутывайте нас из нее.

В. Гопман. Лес за деревьями 

В I960 году в Москве увидела свет невзрачная книжонка в бумажной обложке, на которой значилось: «Научно–фантастические рассказы американских писателей». Так состоялось наше первое знакомство с фантастикой США. Мы узнали Азимова, Брэдбери, Саймака, Шекли, еще три–четыре имени. И так уж сложилось по тем временам, что в течение многих лет внимание издателей привлекали почти одни и те же американские писатели, работающие в научно–фантастическом жанре, и с их именами связывалось представление широкого читателя о фантастике США.
Однако шли годы, появлялись переводы новых и новых американских фантастов, и становилось очевидным, что привычные для нас корифеи творили в густозаселенном литературном пространстве, что отнюдь не умаляет их достоинств — оказывается, они вовсе не «лес», а только «деревья», за которыми «лес» начинается.
Мак Рейнолдс — один из таких литературных современников Азимова и Брэдбери, писатель, которого отечественные любители фантастики не знают (два–три рассказа в сборниках — не в счет).
Мак Рейнолдс — один из псевдонимов Далласа Маккорда Рейнолдса (1917–1983). У него яркая судьба. Он долго работал в журналистике — сначала на родине, в Калифорнии, потом за рубежом, объездил практически весь мир — по словам писателя, он «побывал более чем в семидесяти пяти странах на всех континентах и ввязывался там в войны, революции, военные перевороты, за что неоднократно оказывался в тюрьмах», отчего стал persona поп grata в Марокко, Алжире, Сирии, Ливии, Египте, Иордании и Саудовской Аравии.
Первый фантастический рассказ Рейнолдс напечатал в 1950 году, а первый роман, «Дело о маленьких зеленых человечках», — в 1951.
Незадолго до смерти Рейнолдс так вспоминал о начале своего пути в литературу: «… начав писать фантастику (а обратился я к ней, движимый интересом к будущему нашей цивилизации), я скоро понял, что если заниматься ею серьезно, то надо иметь. основательный научный багаж. Я был мало знаком с естественными дисциплинами, тогда как социальные науки — и особенно политическая экономия — привлекали меня всегда. Многие фантасты впечатляюще описывают путешествия, превышающие скорость света, колонизацию галактик, превращение материи — и мир, возникающий в результате этих событий. Но какова социоэкономическая сущность такого гипотетического будущего (чаще всего оно изображается как феодализм — галактические императоры, графы и бароны с лазерными мечами)? Практически никто не пишет о средствах производства, финансовой системе, классовой структуре этого общества. Американская фантастика становится близорукой, когда речь заходит о таких материях. Впрочем, советская фантастика страдает тем же: ее авторы убеждены, что их коммунистический рай наступает как будто сам собой, сразу после капитализма (или же минуя его). Если же советский автор попытается экстраполировать в будущее политической экономии, то шансов на публикацию у него практически не бывает. И то, что мы, фантасты, живущие в свободном мире, не используем такой прием, на мой взгляд, весьма обедняет жанр».
Такой, прямо скажем, не совсем обычный для американского фантаста интерес к социально–политическим проблемам во многом объясняется происхождением Рейнолдса. Его родители — а в последствии и он сам — были членами Американской социалистической партии, а отец писателя дважды баллотировался от нее на пост президента США. Однако Рейнолдсу, по его собственному признанию, было тесно в рамках социалистического учения, он не разделял догматические прокоммунистические взгляды родителей, а после посещения СССР, как писал позже, преисполнился неприятия коммунизма.
«Я писал рассказы и повести, защищающие и отвергающие самые разные социо–экономические системы: социализм, капитализм, коммунизм, анархизм, теократию, технократию. В каждом случае я хотел показать, что существует альтернатива любой современной системе, а потому утверждать, что право на существование имеет только одна — фанатизм», — так определял сам Рейнолдс смысл своего творчества.
У Рейнолдса нет ни одного ярко выраженного про–или антикоммунистического произведения. Вот что писал он в предисловии к новелле «Революция»: «Долгое время я размышлял, что же может сменить советскую систему? Царизм? Бросьте! Капитализм — такой, каким мы видим его в развитых странах Запада? Это было бы едва ли возможно после десятилетий государственного монополистического владения средствами производства, распределения, связи. Так что же?.. На этот вопрос я попытался дать ответ с помощью фантастики».
Герой новеллы — агент американской спецслужбы — прибывает в Советский Союз, чтобы помочь революционному подполью. Но, оказавшись впервые в жизни в этом гигантском тоталитарном государстве, задумывается, смогут ли демократические силы после свержения коммунистического режима удержаться у власти, смогут ли провести необходимые демократические реформы — ведь население страны так долго жило под идеологическим прессом, не разучились ли люди работать, не сломлены ли они многолетним террором? Удивительно, что это написано в 1960 году…
Сам Рейнолдс избегал давать четкие и однозначные ответы на подобные вопросы. Вот, например, одна из лучших новелл писателя, «Адаптация» (1960). На земном космическом корабле во время длительного полета вспыхивают жаркие политические дискуссии, приводящие к тому, что экипаж делится на две «партии» (действие происходит в далеком будущем, когда человечество объединилось и благоденствует в условиях одной социоэкономической системы — какой, не сказано). Для решения теоретических споров они выбирают две планеты в звездной системе Ригеля, на которых ставят широкомасштабный социальный эксперимент. На одной планете, население которой находится на уровне империи инков перед вторжением Писарро, насаждаются социалистические порядки в сталинской модификации: проходит ускоренная индустриализация, связанная с милитаристской внешней политикой под прикрытием демагогических партийных лозунгов (однопартийность и культ вождя — основа строя). На второй планете, развитие которой было схоже с положением Италии эпохи Возрождения, стимулируются капиталистические отношения. Однако эксперимент с треском проваливается: обитатели обоих миров, протестуя против того, чтобы ими манипулировали как марионетками, объединились и изгнали «экспортеров революций».
Рейнолдс не отдает никакого предпочтения той или другой из предложенных аборигенами моделей общественного развития, он просто смеется над нелепостями, присущими как капитализму, так и социализму. Тем не менее вывод рассказа и написанного на его основе романа «Соперники–ригелианцы» (1967) — одного из лучших произведений писателя — серьезен: невозможно искусственно создать никакой общественный строй, история не терпит над собой насилия и жестоко мстит за него.
У Рейнолдса есть разные произведения о Советском Союзе: и такие, в которых ЦРУ побеждает КГБ, и такие, где все оказывается наоборот. А в известной новелле «Русские, убирайтесь домой!» (1960) СССР предстает как страна, обогнавшая США и завалившая американский рынок своими дешевыми товарами, а советские туристы, жадные и вульгарные, наводняют Европу и проникают в Америку. Герой рассказа разрабатывает план спасения Запада, о чем узнает КГБ. Но, к удивлению американцев, советское правительство с энтузиазмом встречает этот план — дело в том, что советские города начинают захлестывать первые волны… туристов из Китая.
Расцвет творчества Рейнолдса — 60–е годы, когда он печатался очень широко, но главным образом — в знаменитом журнале Analog, издаваемом Джоном Кемпбеллом (Кемпбелл — фигура прямо–таки легендарная в американской фантастике: он был главным редактором ведущих научно–фантастических журналов, совершив поистине революцию в жанре).
Шестидесятые годы явились для англо–американской фантастики временем испытаний. Именно тогда возникла так называемая «новая волна» — самое радикальное и, бесспорно, самое значительное течение в мировой фантастике XX века. «Новая волна» выступала с требованием актуализировать жанр, максимально, приблизить его к современности, писать не о космических путешествиях и галактических империях, а о реальной жизни и реальных проблемах. «Сердитые молодые фантасты» (в основном это были англичане) объединились вокруг издаваемого в Лондоне Майклом Муркоком журнала New Worlds, самыми известными авторами которого были вожди «новой волны» Брайан Олдисс и Джеймс Грэм Боллард.
Многое в программе этого течения для пятидесятилетнего Рейнолдса было не просто непривычным, а неприемлемым, хотя он и разделял опасения «новой волны» по поводу бесконтрольного развития науки и техники. В частности, Рейнолдс достаточно скептически относился к факту наступления компьютерой эры в развитии человечества и считал, что она может принести ему немало бед. Его роман «Компьютерная война», вышедший в 1967 году, противостоял эйфории, охватившей ученых и многих фантастов, видевших в компьютеризации панацею от социальных недугов.
Широкая известность Рейнолдса основывается на нескольких циклах повестей и рассказов. Один из них посвящен недалекому будущему — 2000 году: писатель рассматривает, как будут развиваться различные общественные формации на рубеже тысячелетий. Центральное место в цикле занимают два романа, написанные как продолжение и развитие знаменитой социалистической утопии Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888) и примыкающего к этому роману трактата «Равенство» (1897): «Взгляд назад из 2000 года» (1973) и «Равенство в 2000 году» (1977).
Популярностью пользовалась «африканская серия» Рейнолдса (самое известное произведение — роман «Бремя белого человека», 1972) — о борьбе капитализма и социализма в специфических условиях Африки.
Центральное место в творчестве Рейнолдса занимает цикл об отделе «G» Организации Объединенных Планет. Этот цикл — впрочем, как и другие, — одна из глав в «галактической истории» человечества, которую американская фантастика пишет вот уж которое десятилетие. Примечательно, как–то язвительно заметил Рейнолдс, что галактические империи, столь полюбившиеся многим авторам, существуют в далеком будущем, а построены они часто по образцу Римской империи или иных государств далекого прошлого (как, например, трилогия «Установление» Азимова).
Действие рейнолдсовского цикла происходит в будущем, когда в обжитой переселенцами с Земли галактике возникли различные социальные и экономические системы. Стабильность галактического содружества поддерживается Организацией Объединенных Планет, в которой имеется тайный отдел «G», чья цель — следить за соблюдением интересов ООП. По мысли Рейнолдса, в мире будущего хороша любая социоэкономическая система, если только она помогает развитию прогресса на данной планете, и плоха — если препятствует ему. Вот кредо отдела: «Мы стремимся поддерживать перемены, которые приводят к росту научного прогресса, а следовательно, появлению передовой промышленной технологии, росту образования членов общества, более полному раскрытию их интеллектуального и нравственного потенциала. Для нас критерий уровня цивилизации — положение личности». Вряд ли в фантастике соцреализма найдется больше пяти произведений, где герои воодушевлялись бы подобными идеями…
Такая же цель — исправление «дурной» цивилизации — ставится и перед героями повести «Фиеста отважных». Как тут не вспомнить роман Хемингуэя «Фиеста». Параллель эта не случайна: Рейнолдс заселяет планету выходцами из Испании, до такой степени обожающими бой быков, что лучший матадор этого мира становится его каудильо.
Победа дается героям повести («Рейнолдс изобретателен в описании «шпионской команды») как бы играючи и предопределена, казалось бы, законами жанра. Но не только поэтому. Агенты отдела «G» не могут не победить, потому что «их дело — правое». И эту мысль Рейнолдс выражает не с помощью пространных социологизированных рассуждений, а в форме фантастического боевика (погони, схватки, засады). При этом надо отметить, что повествование этой остросюжетной повести окрашено иронией — а то и самоиронией. Ироничность — важный компонент фантастической прозы Рейнолдса, всегда выступавшего против «осерьезнивания» фантастики (недаром он еще в 1953 году вместе с Фредериком Брауном издал сборник юмористической фантастики, до сих пор считающийся одной из лучших книг такого рода).
Повесть «Тайный агент» построена на первый взгляд по традиционной схеме боевика, более того, комикса. Но такое впечатление обманчиво, ибо повесть не только далека от традиционной схемы, но и отвергает ее. Герой — хотя и частный детектив, но вовсе не супермен и не обладатель небывалых способностей, которые обычно герою комиксов позволяли спасти мир. Рекс Бадер не похож на героев приключенческо–детективной фантастики — это отнюдь не Джеймс ди Гриз, «крыса из нержавеющей стали», агент космической секретной службы, главный герой цикла повестей Гарри Гаррисона.
Облик Бадера подчеркнуто негероичен. «Глядя на вас, не скажешь, что вы принадлежите к числу рыцарей плаща и кинжала, — говорит один из героев. — Слишком уж добродушное у вас лицо». И действует он не героически: не побеждает как бы между делом десятки противников, не ускользает мастерски от погони, не участвует в перестрелках с применением всех видов оружия (вообще герой лишь однажды рукоприкладствует, да и то от справедливого омерзения). Успешное выполнение задания — а оно опять же не носит глобального характера, это просто сбор информации — происходит не за счет суперменских качеств Бадера (как это случается порой с героями комиксов), а благодаря его порядочности, здравому смыслу и… знанию политической экономии.
Социально–экономические принципы мира будущего изложены подробно, прямо–таки детально. Для Рейнолдса важно не только показать, каков этот мир, но и рассказать, как он возник. Оттого–то столь весома доля популяризаторских лекций, которые читают герои друг другу. Такой элемент повествования (характерный для Жюля Верна) имеет для Рейнолдса большое значение, потому–то чувство меры порой изменяет писателю. Но в отсутствии вкуса Рейнолдса упрекнуть нельзя — достаточно вспомнить, что в повести нет обычной для космических боевиков любовной линии: нет прекрасной длинноногой блондинки, которую надо спасать — и не раз.
Существенно и то, куда Рейнолдс отправляет героя.
Это Советский комплекс — объединение государств стран социалистического содружества (знал бы Рейнолдс, как будет выглядеть карта Восточной Европы в начале 90–х годов!), о котором Рейнолдс пишет с большой симпатией. При этом в повести отсутствует «клюква». Например, Илья Симонов, глава резидентуры КГБ в Нью–Йорке, хотя и лишен каких–либо моральных принципов (это, по мнению Рейнолдса, характерно для агентов любой секретной службы, на кого бы они ни работали), но изображен вполне нормальным человеком.
На реалиях жизни «Советского комплекса» построен и рассказ «Толкач». Напечатанный в 1963 году, он и сегодня звучит актуально, точно и язвительно показывая политическую и экономическую сущность социализма (думаю, нет необходимости особо останавливаться на том, почему у нас до сих пор не печатали Мака Рейнолдса…). Актуально сегодня звучат и многие другие произведения писателя, хотя история уже дала ответ на вопрос, может ли социализм (и коммунизм) быть столбовой дорогой мировой цивилизации. Ответы на другие, аналогичные вопросы также, без сомнения, даст время. Хотелось бы только, чтобы на этот раз человечество за эти ответы не платило ту цену, какую пришлось заплатить нашей стране…
О широте тематического диапазона творчества Рейнолдса можно судить по этому первому на русском языке его сборнику. Здесь и тема контакта — «Внутренний враг», изящный рассказ о путешествии во времени — «Эксперт», философская новелла о бессмертии — «Пройдем со мной рядом». Рассказ «Случай с инопланетянином» может занять достойное место в мировой «холмсиане» — обширном круге произведений как сугубо детективных, так и фантастических, в которых главным героем является знаменитый сыщик.
Итак, знакомство состоялось. Наконец любители фантастики нашей страны смогут в полной мере оценить Мака Рейнолдса — писателя, бесспорно, незаурядного, хотя и неровного, но в лучших своих вещах демонстрирующего сюжетную изобретательность, богатство фантазии, мастерство рассказчика — «родовые качества» научно–фантастической литературы США.

Об авторе 

РЕЙНОЛДС (REYNOLDS), Мак
(псевд. Далласа Мак–Корда Рейнольдса) (1917–1983).
Амер. прозаик. Род. в Коркоране (шт. Калифорния), после окончания школы был призван в армию, вторую мировую войну провел в транспортных частях; получил образование в школе морских офицеров, окончив ее с дипломом навигатора. Работал ред. неск. газет и журналов, контролером электронно–вычислительной техники в доках. Сын известного деятеля амер. рабочего движения, Р. в послевоен. годы стал одним из активных деятелей Социалистической рабочей партии США. С 1946 г. — професс. писатель (известен также как автор готических романов). Первая НФ публикация — «Изоляционист» (1950). С 1965 г. обосновался в Мексике.
Ранние романы Р., составившие серию о «гладиаторе будущего» Джо Маузере — «Земная война» /The Earth War/ (1963 — «Невозмутимый Фракас»; 1963), «Гладиатор времени» /Time Gladiator/ (1964 — «Сладкие сны, сладкие принцы»; доп. 1966; испр. 1986 — «Сладкие сны, сладкие принцы» /Sweet Dream, Sweet Princes/, фактически, роман переписан Майклом Бэнксом), «Наемник завтрашнего дня» /Mercenary from Tomorrow/ (1962 — «Наемник», доп. 1968), «Фактор Фракаса» /The Fracas Factor/ (1978), а также посмертно вышедший сб. (под ред. М.Бэнкса) — «Джо Маузер, наемник завтрашнего дня» /Joe Mauser, Mercenary from Tomorrow/ (1986) — представляют собой рутинную приключенческую НФ и «космическую оперу», героем к–рой является галактический солдат без страха и упрека (Война, Оружие, Путешествия во времени).
В серии об агентах «Сектора G» ООП (Организации Объединенных Планет) — «Планетарный агент X» /Planetary Agent X/ (1960–66; 1965), «Планета рассветников» /Dawnman Planet/ (1966), «Соперники с Ригеля» /The Rival Rigellians/ (1960 — «Адаптация»; доп. 1967), «Дуэльный кодекс» /Code Duello/ (1968), «Секция G: Объединенные Планеты» /Section G: United Planets/ (1967 — «Фиеста Брава» и «Убийца Пси»; 1976) — герои без тени колебаний вмешиваются в дела др. планет (Галактическая федерация, «Прогрессорство»). Аналогична деятельность на Земле (в Сев. Африке) героев дилогии — «Бремя черного человека» /Black Man Burden/ (1961–62; 1972), «Граница: плодитесь, но не рождайтесь» /Border, Breed Nor Birth/ (1962; 1972). Наряду со стандартными приключениями воина — «супермена» в романах дилогии остро ставятся расовые проблемы; антирасистским пафосом проникнуты примыкающие к дилогии повести — «Черным овцам ходу нет» (1973) и «Холодная война… продолжается» (1973), объединенные в один том, — «Размножайтесь лучше» /The Best Ye Breed/ (1978); а также хрестоматийный р–з «Черный пробел» (1951; рус.1961; 1962), написанный в соавт. с Ф.Брауном.
Однако большую известность Р. принесли его утопии, отнесенные в 2000 г. и представляющие собой весь возможный веер будущих социоэкономических систем: коммунизм, анархизм, капитализм и др. (Политика, Экономика). При этом произв., часто выражавшие радикально левые (по оценкам амер. критиков — марксистские) взгляды автора, «на протяжении долгого времени оставались гласом вопиющего в пустыне» (П.Никколс). К «футурологической» серии относятся романы — «Коммуна в 2000 году». /Commune 2000/ (1974), «Башни Утопии» /The Towers of Utopia/ (1975), «Полицейский патруль 2000 года» /Police Patrol: 2000 AD/ (1977), «После Утопии» /After Utopia/ (1977); к ним примыкают наиб. известные романы Р. — «Взгляд назад из 2000 года» /Looking Backward, from the Year 2000/ (1973) и «Равенство в 2000 году» /Equality: in the Year 2000/ (1977), представляющие собой открытую полемику с одноим. книгами Э.Беллами (фактически это «идеологические» продолжения романов последнего). Р. рисует мир технол. утопии, «достойный пера Г.Кана» (Д.Прингл), в к–ром труд рассматривается скорее в качестве хобби, «театрализованного шоу», нежели жизненной необходимости. Социалист по убеждениям, Р., однако, весьма критически относился к бюрократическому варианту социализма, построенному в СССР, о чем свидетельствует сатирическая повесть «Русские, убирайтесь домой!» (1960), позже переписанная в роман «Завтра может быть иным» /Tomorrow Might Be Different/ (1975).
В последние годы жизни Р. активно разрабатывал тему орбитальных поселений близкого будущего, в частности, социополитич. последствий массовой миграции населения в «Ближний космос» (см. Освоение космоса, Политика). Ранняя серия р–зов об агенте Рексе Бадере была переписана в роман детективной НФ — «Секретный агент на пять заданий» /Five Way Secret Agent/ (1969; 1975); продолжение — «Город–спутник» /Satellite City/ (1975); — и под влиянием моды на идеи амер. ученого Джерарда О'Нила (орбитальные космич. поселения) и полемике вокруг СОИ трансформировалась в новую серию — «Лагранжисты». При жизни Р. успел написать только два романа — «О наших будущих ужасах» (1977) и «Лагранж–5» /Lagrange Five/ (1979); по его рукописям Д.Инг восстановил и дописал нов. романы серии (все вышли посмертно и обозначены как написанные «в соавт. с Д.Ингом»):
«Лагранжисты» /The Lagrangists/ (1983), «Хаос в Лагранжии» /Chaos in Lagrangia/ (1984), «Троянская орбита» /Troyan Orbit/ (1985).
Среди др. посмертных романов Р. «в соавт. с Д.Ингом »:
«Домой, домой в 2010 год» /Home Sweet Home 2010 A. D./ (1984), «Вечность» /Eternity/ (1984), «Другое время» /The Other Time/ (1984), «Мир смертников» /Deathwish World/ (1986).
Тв–во Р. — рассказчика невелико и достаточно полно представлено в сб. — «Лучшее Мака Рейнольдса» /The Best of Mack Reynolds/ (1976), «Взаимная выгода» /Compounded Interests/ (1983).
В р–зах «Подрывная деятельность» (1962) и «Ultima Thule» (1961) любопытно решаются проблемы политики, социологии и экономики; во втором р–зе земляне делят территорию др. планеты на «экспериментальные полигоны», где проверяют сравнительную эффективность марксистского планового хозяйства и капиталистической рыночной стихии (Капитализм, «Прогрессорство», Социализм). Остроумный «хроноклазм» — петля рассмотрен в р–зе «Взаимная выгода» (1956; рус.1990 — «Наросло по процентам»): путешественник в прошлое кладет там небольшую сумму в банк, чтобы спустя столетия на скопленные проценты построить «машину времени», с помощью к–рой и осуществить данную операцию (Экономика); путешествиям во времени посвящен также р–з «Фотожурналист» (1965). На рус. яз. переведены:
«Вниз по реке» (1950; рус. 1959 — «Чудо на реке Адамс»), «Компания «Последняя возможность» (1958; рус. 1970), «Обман зрения» (19..; рус.1991), «Пацифист» (19..; рус.1989), «Преступление в утопии» (19..; рус.1990), «Сеющие раздоры» (19..; рус.1992), «Толкач» (19..; рус.1990), «Хороший индеец» (19..; рус.1991), «Эксперт» (1955; рус. 1971), «Я сам здесь впервые» (19..; рус.1991).
Вл. Гаков.  
Др. соч.:
«Дело маленьких зеленых человечков» /The Case of the Little Green Men/ (1951; рус. сокр.1991 — «К вопросу о зеленых человечках»).
«Божественной силы» /Of Godlike Power/ (1966; др. — «Земля беспечная» /Earth Unaware/).
«После некоего завтра» /After Some Tomorrow/ (1967).
«Компьютерная война» /Computer War/ (1967).
«Космический пионер» /Space Pioneer/ (1967).
«Компьютерный заговор» /Computer Conspiracy/ (1968).
«Глаз из космоса» /The Cosmic Eye/ (1963 — «Скороговорка», доп. 1969).
«Космические варвары» /The Space Barbarians/ (1969).
«Мир–компьютер» /Computer World/ (1970).
«Однажды разделенные» /Once Departed/ (1970).
«Депрессия или банкротство» /Depression or Bust/ (1974).
«Коэффициент способности» /Ability Quotient/ (1975).
«Планета амазонок» /Amazon Planet/ (1966; итал. 1967 — Италия; 1975).
«Город на роликах» /Rolltown/ (1969 — «Города должны катиться»; доп. 1976).
«День послезавтра» /Day After Tomorrow/ (1961 — «Статус кво»; доп. 1976).
«Галактическая Медаль Почета» /Galactic Medal of Honour/ (1960 — «Медаль почета»; доп. 1976; рус.1991 — «Орден Славы»).
«Космический посетитель» /Space Visitor/ (1977).
«И видеть сны, быть может» /Perchance to Dream/ (1977).
«Мир мозга» /Brain World/ (1978).
«Попрать империю» /Trample an Empire Down/ (1978).
«Космический поиск» /Space Search/ (1984).

Библиография 
Основные книжные издания 

1. The Case of the Little Green Men. («Дело о маленьких зеленых человечках»). Роман. 1951.
2. The Earth War. («Земная война»). Роман. 1962.
3. Night is for Monsters. («Ночь — для чудовищ»). Роман. 1964.
4. Planetary Agent X. («Планетарный агент Икс»). Роман. 1965.
5. Time Gladiator. («Гладиатор времени»). Роман. 1966.
6. Dawnman Planet. («Мир — прародина человека»). Роман. 1966.
7. Of Godlike Power. («Зерно богоподобной силы»). Роман. 1966.
8. The Rival Rigellians. («Соперничающие ригелианцы»). Роман. 1967.
9. After Some Tomorrow. («В каком–то будущем»). Роман. 1967.
10. Computer War. («Компьютерная война»). Роман. 1967.
11. Space Pioneer. («Космопроходец»). Роман. 1967.
12. Mercenary from Tomorrow. («Наемник из будущего»). Роман. 1968.
13. Code Duello. («Дуэльный кодекс»). Роман. 1968.
14. Star Trek: Mission to Horatius. («Экспедиция на Гораций» из сериала «Звездный путь»). Роман. 1969.
15. The Cosmic Eye. («Космическое око»). Роман. 1969.
16. The Space Barbarians. («Космические варвары»). Роман. 1969.
17. Computer World. («Компьютерный мир»). Роман. 1970.
18. Once Departed. («Однажды усопший»). Роман. 1970.
19. Blackman’s Burden. («Бремя черных»). Роман. 1972.
20. Border, Breed nor Birth («Рубеж, не множь рождений»). Роман. 1972.
21. The House in the Kasbah. («Дом в Касбахе»). Готический роман. 1972.
22. The Home of the Inquisitor. («Дом инквизитора»). Готический роман. 1972.
23. Looking Backward, From the Year 2000. («Оглядываясь из двухтысячного года»). Роман. 1973.
24. Commune 2000 A.D. («Коммуна двухтысячного года от Рождества Христова»). Роман. 1974.
25. Depression or Bust. («Депрессия или разорение»). Роман. 1974.
26. Amazon Planet. («Планета амазонок»). Роман. 1975.
27. The Five Way Secret Agent («Тайный агент»). Сборник. 1975.
28. Satellite City. («Город–спутник»). Роман. 1975.
29. The Towers of Utopia. («Башни Утопии»). Роман. 1975.
30. Tomorrow Might Be Different. («Завтра будет иным»). Сборник.1975.
31. Ability Quotient. («Часть таланта»). Роман. 1975.
32. The Best of Mack Reynolds. («Лучшее Мака Рейнольдса»). Сборник. 1976.
33. Rolltown. («Гуляй–город»). Роман. 1976.
34. Section G: United Planets. («Объединенные планеты: Отдел G»). Роман. 1976.
35. Day After Tomorrow. («Послезавтрашний день»). Роман. 1976.
36. Galactic Medal of Honour. («Галактический орден Почета»). Сборник. 1976.
37. Police Patrol 2000 A.D. («Полицейский патруль двухтысячного года»). Роман. 1977.
38. Equality: In the Year 2000. («Равенство в двухтысячном году»). Роман. 1977.
39. Space Visitor. («Космический гость»). Роман. 1977.
40. After Utopia. («После Утопии»). Роман. 1977.
41. Perchance to Dream. («…Уснуть и видеть сны»). Роман. 1977.
42. The Best Ye Breed. («Удачный выводок»). Роман. 1978.
43. Lagrange Five. («Лагранж–Пять»). Роман. 1979.
44. The Lagrangists. («Лагранжисты»). Роман. 1983.
45. Eternity. («Вечность»). Роман. 1984.
46. Home, Sweet Home: 2010 A.D. («Дом, милый дом, или В две тысячи десятом году от Рождества Христова). Роман. 1984.
47. The Other Time. («Иное время»). Роман. Завершен Дином Ингом. 1984.
48. Troyan Orbit. («Троянская орбита»). Роман. 1984.
49. Sweet Dreams, Sweet Princes. («Сладкие грезы, прекрасные принцы»). Роман. Завершен Майклом Бэнксом. 1986.
50. Deathwish World. («Мир смерти»). Роман. Завершен Дином Ингом. 1986.